Гайдар, Аркадий Петрович
Военная тайна[0] [1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20] [21]
никому из ребят не было обидно. Натка постояла, постояла и снова вспомнила о письме. "А что, ведь успею еще и сейчас, - подумала она. - Добежать долго ли?" Она одернула майку и, не отвечая ни на чьи вопросы, помчалась к дежурке. И все-таки письмо оказалось от матери. Письмо было серьезное и бестолковое. Мать писала, что отца куда-то переводят надолго и отец обещает ехать всей семьей. Там будет квартира в три комнаты, огород и сарай. Езды туда целая неделя. И что отец ходит веселый, а пятилетний братишка Ванька еще веселей и уже разбил Наткину дареную чернильницу. И что она, мать, хотя не скучная, но и веселиться ей не с чего. Здесь жили, жили, а там еще кто знает? Сторона там чужая, и народ, говорят, не русский. Два раза Натка прочла это письмо, но так и не поняла: кто переводит? Куда переводят? Какая сторона и какой народ? Поняла она только одно: что мать просит ее приехать пораньше и в Москве, у дяди, никак не задерживаться. Натка задумалась. Вдруг волны быстрой, веселой музыки, потом многоголосая знакомая песня рванулись через окно в пустую дежурку. Натка сунула письмо за майку, выбежала и увидела с горки, что лагерный праздник уже гремит и сверкает сотнями огней. Это проходили парадом физкультурники. - Ты что пропала? Я тебя искал, - сердито спросил откуда-то выползший Алька. - Идем скорее, а то, пока я тебя искал, какой-то мальчишка сел на мою табуретку, и мне теперь нигде и ничего не видно. Натка взяла его за руку и пробралась к тому краю, где стоял десяток свободных стульев. - Туда нельзя, - остановил ее озабоченный Алеша Николаев. - Это места для шефов. И чего только опаздывают! - Ну, что шефы! Придут - мы тогда уступим. Он же маленький, и ему ничего не видно, Алеша. - Пусти одного, потом другой, потом третий... - ворчливо начал было Алеша, но не кончил, потому что на площадку с приветственным словом вышел летчик. Не успел он дойти до середины, как все бесчисленные огни разом погасли, в темноте что-то зашипело, треснуло. Через две-три секунды высоко над площадкой вспыхнул огонек, и, поддерживаемая парашютом, повисла в воздухе маленькая серебристая модель аэроплана. Тогда с земли, с лужаек, из-за кустов, из-за скалистых камней вырвался такой победно-торжествующий крик, что летчик недоуменно покачал головой и почти целую минуту молчал, не зная, как ему быть и с чего начать. Но потом он выпрямился и слово за словом нашел такие простые, горячие слова, что все примолкли, притихли, а заслушавшийся Иоська, который и сам давно уже мечтал быть летчиком, нечаянно оступился и едва не полетел, но только не к далекому синему небу, а в глубокую канаву с колючками. Потом выскочили девчонки - танцорки и физкультурницы, и тут же сразу случилась заминка. Сначала пробежал легкий говорок, потом громче, громче, и наконец, зашумело, загудело: - Идут... Идут... Идут... Из глубины аллеи показалось человек десять уже пожилых людей. Это и была делегация шефов лагеря из дома отдыха ЦИК в Ай-Су. Натка поспешно встала и взяла Альку на руки. Когда стихли приветствия и шефы сели на места, а праздник пошел своим чередом, Натка увидела, что крайний стул, как раз тот самый, с которого она встала, остался свободным. Она потихоньку подвинула стул, села и посадила Альку на колени. В то время как девчата-физкультурницы строили замысловатую пирамиду, Натка искоса разглядывала прибывших шефов. И вдруг на соседнем стуле она увидела очень знакомое лицо. "Кто это? - растерялась Натка. - Лицо смуглое, чернобородый. Седина, очки... Да кто же это?" Как раз в эту минуту все дружно захлопали, засмеялись. Засмеялся и чернобородый: карр! карр! И тогда обрадованная Натка сразу поняла, что это, уж конечно, Гитаевич, тот самый, который так часто бывал у Шегалова и с которым так подружилась Натка, когда два года тому назад она целый месяц гостила у дяди в Москве. Натка придвинула стул, взяла Гитаевича за руку и взглянула ему в лицо. Он узнал ее сразу и засмеялся-закаркал так громко, что удивленный Алька соскользнул с Наткиных колен и с откровенным любопытством уставился на этого странного, похожего на цыгана человека. - Кто это у тебя? - шутливо спросил Гитаевич. - Для сына велик, для братишки мал. Племянник, что ли? - Это Алька Ганин, сын одного инженера. Он к моему отряду прикомандирован, - пошутила Натка. Гитаевич угловато двинулся. Он протер очки и, как показалось Натке, что-то уж очень пристально посмотрел на стоявшего перед ним маленького человечка. - Я побегу... мне пора. Я сюда вернусь, - заторопился Алька и с обидою добавил: - Эх, папка, папка, так и не пришел. - Сережи Ганина? - глядя вслед убегающему Альке, переспросил Гитаевич. - Да, Ганина. А вы его разве знаете? - Я-то его знаю, - ответил Гитаевич, - очень давно. Еще по армии знаю. - Значит, вы их всех хорошо знаете? - помолчав немного, спросила Натка. - А где, Гитаевич, у Альки мать? Она умерла? Гром барабанов и гул музыки заглушили ответ. Это проходили лагерные военизированные отряды пионеров. Сначала с лучшими стрелками впереди прошла пехота. Шаг в шаг, точно не касаясь земли, прошли матросы-ворошиловцы. За ними - девочки-санитарки. Потом как-то хитроумно проползли фанерные танки. Затем по опустевшей площадке забегали какие-то прыткие ловкачи. Что-то по земле размотали, растянули и скрылись. Музыканты ударили "Марш Буденного". Двойной ряд пионеров расступился, и в строю, по четыре, на колесных и игрушечных конях выехал "Первый сводный октябрятский эскадрон имени мировой революции". Там был и Алька. Поддерживая равнение, эскадрон проходил быстрым шагом и под взрывы дружного хохота, под музыку и песню буденновского марша, подхваченную и пионерами, и гостями, и шефами, скрылся на противоположном конце площадки. - Жулики! - обиженно объяснил кому-то сидевший неподалеку Карасиков. - Разве же они сами едут? Их с другого конца на бечевках тянут. Я уже все узнал. Это если бы и меня потянули, я бы тоже поехал. Теперь почти вся площадка заполнилась ребятами. Затевались массовые игры, и выступали отрядные кружки. Ночь была душная. Гитаевич вытер лоб и обернулся к Натке, отвечая на ее вопросы: - У него мать не умерла. Его мать была румынской комсомолкой, потом коммунисткой, и была убита... - Марица Маргулис! - почти вскрикнула пораженная Натка. Гитаевич кивнул головой и сразу закашлял, заулыбался, потому что со всех ног к ним бежал с площадки всадник "Первого октябрятского эскадрона имени мировой революции" - счастливый и смеющийся Алька. В это время Натке сообщили, что Катюша Вострецова разбила себе нос и ревет во весь голос, а у Федьки Кукушкина схватило живот и, вероятно, этот обжора Федька объелся под шумок незрелым виноградом. Натка оставила Альку с Гитаевичем и пошла в дежурку. Катюша уже не ревела, а только всхлипывала, придерживая мокрый платок у переносицы, а перепуганный Федька громко сознался, что съел три яблока, две груши, а сколько винограду, не знает, потому что было темно. - Танком ее по носу задело, - сердито объяснял Натке звеньевой Василюк. - Я ей говорю: не суйся. Так нет, растяпа, не послушалась. Иоськина башня повернулась - и бац ей орудием прямо по носу! Растяпу Катюшу и обжору Федьку Натка приказала отправить домой, а сама по-над берегом пошла к Альке. Вскоре она остановилась. Перед ней расстилалось невидимое отсюда море, и только слышно было, как равномерно плещутся волны. На небе ни луны, ни звезд не было, и только где-то, но очень далеко и слабо мерцал быстрый летящий огонек - должно быть, пограничного костра. И вдруг Натка подумала, что совсем ведь недалеко, всего только на другом берегу моря, лежит эта тяжелая страна Румыния, где погибла Марица... Кто-то тронул ее за руку. Она нехотя обернулась и увидела Сергея. - Алька где? Я спрашивал, и мне сказали, что он с вами, Наташа. - Он со мною, - обрадовалась Натка. - Сейчас он сидит с Гитаевичем. Пойдемте... Он вас ждал, ждал... - Опоздал я, Наташа, - виновато ответил Сергей. - Там у меня всякая чертовщина творится. Они не дошли до Гитаевича всего несколько шагов, как опять разом погас свет к все смолкло. - Стойте! - шепнула Натка. - Сейчас зажгут костер. В темной тишине резко зазвучал горн, и сейчас же по краям площадки вспыхнули пять дымных факельных огней. Горн зазвучал еще раз, и огни стремительно, точно по воздуху, рванулись к центру площадки. Долго огонь бежал и метался внутри подожженного костра. То он вырывался меж сучьев, то опять забирался вглубь, то шарахался по земле. И вдруг, как бы устав шутить и баловаться, огромный вихрь пламени взметнулся и загудел над костром. Тяжелые ветви скорчились, затрещали. Тысячи горящих искр помчались в небо. Стало так светло и жарко, что даже те, кто сидел далеко, щурили глаза и вытирали лица, а сидевшие поближе повскакали и с визгом кинулись прочь. Когда Натка обернулась, то увидела, что Сергей уже держит Альку на руках, а раскрасневшийся, взволнованный Алька быстро рассказывает отцу о делах минувшего дня. Было уже поздно, когда кое-как, вразброд, вернулся Наткин отряд к дому. Не успела еще Натка взойти на крыльцо, а к ней уже подбежала встревоженная дежурная сестра и тихо рассказала, что всего десять минут назад Владик Дашевский привел исцарапанного, разбитого Тольку Шестакова и у Тольки, кажется, вывихнута рука. Натка кинулась в дежурку. Там, сгорбившись на клеенчатом диване, с лицом, заляпанным йодом, с примочкой под глаз