Гайдар, Аркадий Петрович
Военная тайна[0] [1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20] [21]
ькой проведут спокойно и весело. Уже вечерело, когда Сергей и Алька лежали на полянке и поджидали Натку. Она сегодня была свободна, потому что совсем выздоровел и вернулся в отряд вожатый Корчаганов. Однако Натка где-то задерживалась. Они лежали на теплой, душистой поляне и, прислушиваясь к стрекотанию бесчисленных цикад, оба молчали. - Папка, - трогая за плечо отца, спросил Алька, - Владик говорит, что у одного летчика пробили пулями аэроплан. Тогда он спрыгнул, летел, летел и все-таки спустился прямо в руки белым. Зачем же он тогда прыгал? - Должно быть, он не знал, что попадет к белым, Алька. - А если бы знал? - Ну, тогда он подумал бы, что, может быть, сумеет убежать или отобьется. - Не отбился, - с сожалением вздохнул Алька. - Владик говорит, что на том месте, где летчика допытывали и убили, стоит теперь вышка и оттуда ребята с парашютами прыгают. Ты, когда был на войне, много раз прыгал? - Нет, Алька, я ни одного раза. Да у нас и война не такая была - без парашютов. - А у нас какая будет? - А у вас, может быть, уж никакой войны не будет. - А если? - Ну, тогда вырастешь - сам увидишь. Ты почему про летчика вспомнил, Алька? - По сказке. Помнишь, когда Мальчиша заковали в цепи, то бледный он стоял, и тоже от него ничего не выпытали. Алька вскочил с травы и попросил: - Пойдем, папка. Мы Натку по дороге встретим А у меня под подушкой две конфеты спрятаны, и я вам тоже дам по половинке, только ты не говори ей, что это из-под подушки, а то у нас за это ругаются. Они спустились на тропку и вдоль ограды из колючей проволоки, которая отделяла парк от проезжей дороги, пошли к дому. Они отошли уже довольно далеко, как Сергей спохватился, что забыл на поляне папиросы. - Принеси, Алька, - попросил он, - я тебя здесь подожду. Беги напрямик, через кусты. Ты малыш и живо пролезешь. Алька нырнул в чащу. - Ау! Где вы? - донесся издалека голос Натки. - Эге-гей! Здесь! - громко откликнулся Сергей. - Сюда, Наташа! При звуке его голоса из-за кустов со стороны дороги просунулась чья-то голова, и Сергей узнал дягилевского брата. Он опять был сильно пьян, но на ногах держался крепко. Он сделал было попытку подойти, но наткнулся на колючую проволоку и остановился. - Зачем брата посадил? - глухо проговорил он, уставившись на Сергея мутными, недобрыми глазами. - Хитрый! - протяжно добавил он и погрозил пальцем. - Иди проспись, - посоветовал Сергей. - Смотри, ты себе руку о проволоку раскровенил. - И все-то вы хи-итрые! - так же протяжно повторил пьяный и вдруг, подавшись корпусом, двинулся так сильно, что проволока затрещала и зазвенела. Он хрипло крикнул: - Зачем брата посадил! Лучше отпусти, а то хуже будет! - Брат твой кулак и вор - туда ему и дорога. Ты будешь вором, и ты сядешь. Пойди спи, - резко ответил Сергей, не спуская глаз с этого остервеневшего человека. - Брат - вор, а я и вовсе бандит! - дико выкрикнул пьяный, и, схватив с земли тяжелый камень, он что было силы запустил им в Сергея. - Брось, оставь! - крикнул отклонившийся Сергей. Но ослепленный злобою, отуманенный водкой человек рванулся к земле, и целый град булыжников полетел в Сергея. Крупный камень ударил ему в плечо, и тут же он услышал, как сзади хрустнули кусты и кто-то негромко вскрикнул. - Стой!.. Назад... Назад, Алька! - в страхе закричал Сергей, и, вырвав из кармана браунинг, он грохнул по пьяному. Пьяный выронил камень, погрозил пальцем, крепко выругался и тяжело упал на проволоку. Сергей обернулся. Очевидно, что-то случилось, потому что он покачнулся. В одно и то же мгновение он увидел тяжелые плиты тюремных башен, ржавые цепи и смуглое лицо мертвой Марицы. А еще рядом с башнями он увидел сухую колючую траву. И на той траве лицом вниз и с камнем у виска неподвижно лежал всадник "Первого октябрятского отряда мировой революции", такой малыш - Алька. Сергей рванулся и приподнял Альку. Но Алька не вставал. - Алька, - почти шепотом попросил Сергей, - ты, пожалуйста, вставай... Алька молчал. Тогда Сергей вздрогнул, осторожно положил Альку на руки, не поднимая оброненную фуражку, шатаясь, пошел в гору. Из-за поворота навстречу выбежала Натка. Была она сегодня такая веселая, черноволосая, без платка, без галстука; подбегая, она раскинула руки и радостно спросила: - Ну что, заждались? Вот и я. А он уже спит? - А он, кажется, уже не спит, - как-то по-чужому ответил Сергей и остановился. И, очевидно, опять что-то случилось, потому что пораженная Натка отступила назад, подошла снова и, заглянув Альке в лицо, вдруг ясно услышала далекую песенку о том, как уплыл голубой кораблик... На скале, на каменной площадке, высоко над синим морем, вырвали остатками динамита крепкую могилу. И светлым солнечным утром, когда еще вовсю распевали птицы, когда еще не просохла роса на тенистых полянках парка, весь лагерь пришел провожать Альку. Что-то там над могилой говорили, кого-то с ненавистью проклинали, в чем-то крепко клялись, но все это плохо слушала Натка. Она видела Карасикова, который стоял теперь не шелохнувшись, и вспомнила, что отец у Карасикова - шахтер. Она видела босого, но сегодня подпоясанного и причесанного Гейку и вспомнила, что этот добрый Гейка был когда-то солдатом в арестантских ротах. Она увидела Владика, бледного и сдержанного настолько, что, казалось, никому нельзя было даже пальцем дотронуться до него сейчас, и подумала, что если когда-нибудь этот Владик по-настоящему вскинет винтовку, то ни пощады, ни промаха от него не будет. Потом она увидела Сергея. Он стоял неподвижно, как часовой у знамени. И только сейчас Натка разглядела, что лицо его спокойно, почти сурово, что сапоги вычищены, ремень подтянут, и на чистой гимнастерке привинчен военный орден. Тут Натку тихонько позвали и сказали, что башкирка Эмине бросилась на траву и очень крепко плачет. Потом все ушли. Остались только Сергей, Гейка, дежурное звено из первого отряда и четверо рабочих. Они навалили груду тяжелых камней, пробили отверстие, крепко залили цементом, забросали бугор цветами. И поставили над могилой большой красный флаг. В тот же день Сергей получил телеграмму. Он зашел к себе и стал собираться. Он уложил весь свой несложный багаж, но когда подошел к письменному столу, чтобы собрать бумагу, то он не нашел там Алькиной фотографии. Он потер виски, припоминая, не брал ли он ее с собою. Заглянул даже в полевую сумку, но фотографии и там не было. Голова работала нечетко, мысли как-то сбивались, разбегались, путались, и он не знал, на кого - на себя, на других ли - сердиться. Он пошел к Натке. Натка укладывалась тоже. Алькина кровать с белой подушкой, с голубеньким одеялом стояла все еще нетронутой, как будто он бегал где-либо неподалеку, но его любимой картинки с краснозвездным всадником уже не было. - Завтра я уезжаю, Наташа, - сказал Сергей. - Меня вызвали. - И я тоже. Мы вместе поедем. Ты пить хочешь? Пей из графина. Теперь вода холодная. - Да, теперь вода холодная, - машинально повторил Сергей. - Ты у меня не была сегодня, Наташа? - Нет, не была. А что... Сережа? - Не знаю я, куда-то Алькина карточка со стола пропала. Может быть, сам сгоряча засунул - не помню. Искал, искал - нету. В Москве у меня еще есть, - словно оправдываясь, добавил он. - А здесь больше нету. В дверь заглянул вожатый Корчаганов, который весь день ловил Натку, чтобы за что-то ее выругать. Но, увидав Сергея, он понял, что сейчас, пожалуй, не время и не место. Он исчез, не сказав ни слова. Они решили ехать завтра рано утром - машиной до Севастополя и оттуда на поезде в Москву. В последний раз обходила Натка шумный и отчаянный свой четвертый отряд. Еще не везде смолкли печальные разговоры, еще не у всех остыли заплаканные глаза, а уже исподволь, разбивая тишину, где-то рокотали барабаны. Уже, рассевшись на бревнах, дружно и нестройно, как всегда, запевали свою песню октябрята. Уже успели Вася Бубякин и Карасиков снова поссориться и снова помириться. И уже перекликались голоса над берегом, аукали в парке и визжали под искристыми холодными душами. Натка зашла в прохладную палату. Там у окна стоял только один Владик. Она подошла к нему сзади, но он задумался и не слышал. Она заглянула ему через плечо и увидела, что он пристально разглядывает Алькину карточку. Владик отпрыгнул и крепко спрятал карточку за спину. - Зачем это? - с укором спросила Натка. - Разве ты вор? Это нехорошо. Отдай назад, Владик. - Вот скажи, что убьешь, и все равно не отдам, - стиснув зубы, но спокойно, не повышая голоса, ответил Владик. И Натка поняла: правда, скажи ему, что убьют, и он не отдаст. - Владик, - ласково заговорила Натка, положив ему руку на плечо, - а ведь Алькиному отцу очень, очень больно. Ты отдай, отнеси. Он на тебя не рассердится... Тут губы у Владика запрыгали. Исчезла вызывающая, нагловатая усмешка, совсем по-ребячьи раскрылись и замигали его всегда прищуренные глаза, и он уже не крепко и не уверенно держал перед собой Алькину карточку. Голос его дрогнул, и непривычные крупные слезы покатились по его щекам. - Да, Натка, - беспомощным, горячим полушепотом заговорил он, - у отца, наверное, еще есть. Он, наверно, еще достанет, А мне... а я ведь его уже больше никогда... Минутой позже, все еще собираясь выругать за что-то Натку, забежал вожатый Корчаганов и, разинув рот, остановился. Сидя на ко