Гайдар, Аркадий Петрович
Военная тайна[0] [1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20] [21]
йке, прямо на чистом одеяле, крепко обнявшись, Владик Дашевский и Натка Шегалова плакали. Плакали открыто, громко, как маленькие глупые дети. Он постоял, тихонько, на цыпочках, вышел, и ему что-то захотелось выпить очень холодной воды. Провожать на дорогу прибежали многие. Уже в самую последнюю минуту, когда Сергей и Натка сели в машину, с огромной охапкой цветов примчался Владик, а за ним Иоська и Эмка. - Возьми... Это ему и тебе, - отрывисто сказал Владик. - Да бери. Ты не думай. Это я не украл. Мы пошли к Гейке. Мы попросили садовника. Мы сказали - кому, и он дал. Возьми, возьми. Прощай, Натка! Высоко с горы, взявшись за руки, бежали опоздавшие Вася Бубякин и Карасиков. Увидав, что им все равно не поспеть, они остановились, растерянно посмотрели друг на друга, потом замахали и закричали: - До свиданья, до свиданья! Машина рявкнула, и Натка, приподнявшись, крикнула Васе Бубякину и Карасикову и всем этим хорошим ребятам, всему этому шумному, зеленому лагерю: - До свиданья, до свиданья! Машина плавно покатила вниз. Огибая лагерь, она помчалась к берегу, потом пошла в гору. Здесь, как будто бы нарочно, шофер сбавил ход. Натка обернулась. Дул свежий ветер. Он со свистом пролетал мимо ушей, пенил голубые волны и ласково трепал ярко-красное полотнище флага, который стройно высился над лагерем, над крепкой скалой, над гордою Алькиной могилой... В ту светлую осень крепко пахло грозами, войнами и цементом новостроек. Поезд мчался через Сиваш, гнилое море, и, глядя на его серые гиблые волны, Натка вспомнила, что где-то вот здесь, в двадцатом, был убит и похоронен их сосед, один веселый сапожник, который перед тем как уйти на фронт, выкинул из дома иконы, назвал белобрысую дочку Маньку Всемирой и, добродушно улыбаясь, лихо затопал на вокзал, с тем чтобы никогда домой не вернуться. И Натка подумала, что домика того давно уже нет, а на всем этом квартале выстроили учебный комбинат и водонапорную башню. А Маньку - Всемиру - никто никогда таким чудным именем не звал и не зовет, а зовут ее просто Мира или Мирка. И она уже теперь металлург-лаборантка, и у нее недавно родился сын, такой же белобрысый, Пашка. - А все-таки где же Алька видел Марицу? - неожиданно обернувшись к Сергею, спросила Натка. - Он видел ее полтора года назад, Наташа. Тогда Марица бежала из тюрьмы. Она бросилась в Днестр и поплыла к советской границе. Ее ранили, но она все-таки доплыла до берега. Потом она лежала в больнице, в Молдавии. Была уже ночь, когда мы приехали в Балту. Но Марица не хотела ждать до утра. Нас пропустили к ней ночью. Алька у нее спросил: "Тебя пулей пробило?" Она ответила: "Да, пулей". - "Почему же ты смеешься? Разве тебе не больно?" - "Нет, Алька, от пули всегда больно. Это я тебя люблю". Он насупился, присел поближе и потрогал ее косы. "Ладно, ладно, и мы их пробьем тоже". - А почему Алька говорил, что это тайна? - Марицу тогда Румыния в Болгарии искала. А мы думали - пусть ищет. И никому не говорили. - А потом? - А потом она уехала в Чехословакию и оттуда опять пробралась к себе в Румынию. Вот тебе и все, Наташа. Поезд мчался через степи Таврии. Рыжими громадами возвышались над равниной хлебные стога. Сторожевыми башнями торчали элеваторы, и к ним со всех сторон бежали машины, тянулись подводы, телеги, арбы, груженные свежим, пахучим зерном. На каждой большой станции бросались за встречными газетами. Газет не хватало. Пропуская привычные сводки и цифры, отчеты, внимательно вчитывались в те строки, где говорилось о тяжелых военных тучах, о раскатах орудийных взрывов, которые слышались все яснее и яснее у одной из далеких-далеких границ. Натка отложила газету. Поезд мчался теперь через могучий Донбасс. Там бушевало пламя, шипели коксовые печи, грохотали подъемники и экскаваторы. И росли, росли озаренные прожекторами вышки шахт, фабричные корпуса - целые города, еще сырые, серые, пахнущие дымом, известью и цементом. - Сережа, - сказала тогда Натка, присаживаясь рядом и тихонько сжимая его руку, - ведь это же правда, что наша Красная Армия не самая слабая в мире? Он улыбнулся и ласково погладил ее по голове. На вокзале их встретил сам Шегалов. Столкнувшись с Сергеем, он остановился и нахмурился. Удивленный Сергей и сам стоял, глядя Шегалову прямо в лицо и чему-то улыбаясь. - Постой! Как это? - трогая Сергея за рукав, пробормотал Шегалов. - Сережка Ганин! - воскликнул он вдруг и, хлопая Сергея по плечу, громко рассмеялся. - А я смотрю... Кто? Кто это?.. Ты откуда?.. Куда?.. - Мы вместе приехали. А ты его знаешь? - обрадовалась Натка. - Мы вместе приехали. Я тебе, дядя, потом расскажу. У тебя машина? Мы вместе поедем. - Поедем, поедем, - согласился Шегалов. - Только мне сейчас прямо в штаб. Я вас развезу, а вечером он обязательно ко мне. Ну, что же ты молчишь? - Слов нету, - ответил Сергей. - А к вечеру, Шегалов, я все припомню. - А Балту вспомнишь? Молдавию вспомнишь? - Дядя, - перебила сразу насторожившаяся Натка, - идем, дядя. Где машина? Натка сидела посередине. А Шегалов весело расспрашивал Сергея: - Ну, как ты? Конечно, жена есть, дети? - Дядя! - дергая его за рукав, перебила Натка. - Ты мне шпорой прямо по ноге двинул. - Как это? - удивился Шегалов. - Твои ноги вон где, а мои шпоры - вот они. - Не сейчас, - смутилась Натка, - это еще когда мы в машину садились. - Так неужели не женат? - продолжал Шегалов и рассмеялся. - А помнишь, как в Бессарабии однажды мы на беженский табор наткнулись, и была там одна такая девчонка темноглазая, чернокосая... - Дядя! - почти испуганно вскрикнула Натка. - Это была... - Она запнулась. - Это была такая же машина, на которой мы в прошлый раз с тобой ехали? - И что ты, шальная, не даешь с человеком слова сказать? - возмутился Шегалов. - То ей шпорами, то ей машина. Та же самая машина, - с досадой ответил он. - Ну, вот мы и приехали, слезай. Ты обязательно заходи сегодня или завтра вечером, - обернулся он к Сергею. - А то я на днях и сам в командировку уеду. Дела, брат! - уже тише добавил он. - Серьезные дела! Так и норовят нас слопать, да, гляди, подавятся. К вечеру позвонил Шегалов и сказал, что он сегодня вернется только поздно ночью. Через полчаса позвонил Сергей и предупредил, что сегодня он быть никак не может и постарается прийти завтра. Наутро Натка проснулась только в десять, и ей сказали, что дядя уже уехал, но обязательно обещал вернуться пораньше. Это очень опечалило Натку. До четырех часов Натка ждала звонка, но потом у нее заболела голова, и она вышла на улицу. Незаметно она зашла в Александровский парк. Вечер был светлый, прохладный. В парке было тихо. Под ногами шуршали сухие листья, и пахло сырою рябиной. У газетных киосков стояли нетерпеливые очереди. Люди поспешно разворачивали газетные листы и жадно читали последние известия о событиях на Дальнем Востоке. События были тревожные. "Скорей надо за дело, - опуская газету, подумала Натка. - Домой ли, в Таджикистан ли... все равно. Всюду работа, нужная и важная". И Натка опять вспомнила Алькину Военную Тайну: "Отчего бились с Красной Армией сорок царей да сорок королей? Бились, бились, да только сами разбились?" "Это давно бились, - подумала Натка. - А пусть попробуют теперь. Или пусть подождут еще, пока подрастут Владик, Толька, Иоська, Баранкин и еще тысячи и миллионы таких же ребят... Надо работать, - думала Натка. - Надо их беречь. Чтобы они учились еще лучше, чтобы они любили свою страну еще больше. И это будет наша самая верная, самая крепкая Военная Тайна, которую пусть разгадывает, кто хочет". Когда она вернулась домой, ей сказали, что без нее заходил Сергей. Она бросилась к столу и нашла записку. "Наташа, - писал Сергей. - Сегодня я уезжаю на Дальний Восток. Горячее спасибо тебе за Альку, за себя, за все". Тут же на столе лежала фотография. На ней звонко и приветливо смеялись обнявшиеся Алька и Марица Маргулис. И тогда ей вдруг очень захотелось еще раз повидать Сергея. Она подошла к телефону и узнала, что курьерский поезд на Дальний Восток уходит в семь тридцать. У нее оставалось еще полтора часа. Она представила себе огромный, шумный вокзал, где все суетятся, спешат, провожают, прощаются. И только Сергей совсем один, без Марицы, без Альки, стоит молчаливый, вероятно, угрюмый, и ждет, когда наконец загудит паровоз, дрогнут вагоны и поезд двинется в этот очень далекий путь. Она быстро вышла из дому и вскочила в трамваи. На вокзале, перебегая из зала в зал, она пристально оглядывала всех окружающих, но Сергея не могла найти нигде. Отчаявшись, она наконец в третий раз остановилась в буфете, не зная, где искать и что думать. Вдруг, совсем нечаянно, за крайним столиком, за которым негромко разговаривали какие-то отъезжающие военные, она увидала Сергея. Он был в форме командира инженерных войск, его товарищи - тоже. Но что поразило Натку - это то, что он был не угрюмый, не молчаливый и вовсе не одинокий. Слегка наклонившись, он внимательно и серьезно слушал то, что вполголоса ему говорили. Вот он, с чем-то не соглашаясь, покачал головой. А вот улыбнулся, вытер лоб и поправил ремень полевой сумки. - Сережа! - негромко позвала его Натка. Он обернулся, сразу же встал, быстро сказал что-то своим товарищам и, крепко обрадованный, пошел ей навстречу. - Ну вот, - сказал он, сжимая ее руку и почему-то виновато улыбаясь. - Ну вот, Наташа, ты видишь теперь, как оно все