Гайдар, Аркадий Петрович
Судьба барабанщика[0] [1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18]
, но с любопытством спросил я, потому что меня и самого уже занимала мысль: "Нельзя ли из оставленных денег сколько-нибудь выгадать?" - А сколько?.. Подай-ка мне счеты. Я тебе сейчас, как бухгалтер... точно! Полкило хлеба на день - раз - это, значит, тридцать раз. Чай есть. Кило сахару на месяц - обопьешься. Вот крупа, картошка - пустяки дело! Ну. тут масло, мясо. Молоко на два дня кружку. Итого пятьдесят семь рублей, копейки сбросим. Ну, ладно, ладно! Не хмурься. Кладу тебе конфет, печенья. Значит, шестьдесят три, керосин - два... Прачке сколько? Десять? Вот они куда идут, денежки! Итого... Итого - живи, как банкир, - семьдесят пять целковых!.. А остальные? Ты, друг, купил бы фотоаппарат у Витьки Чеснокова. Шесть на девять, а светосила!.. Под кровать залезь, и то снимать можно. Он и возьмет недорого. Хочешь, пойдем сейчас и посмотрим? - Нет, Юрка! - испугался я. - Я лучше не сейчас, а потом... Я еще подумаю. - Ну подумай! - согласился Юрка. - На то и голова, чтобы думать. Два-то рубля давай... Эх, брат, у тебя все пятерками, а у меня нет сдачи... Ну, потерплю, ладно! А после обеда я забегу снова. Разменяешь и отдашь. Мне вовсе не хотелось, чтобы Юрка забегал ко мне снова, и я предложил ему спуститься вниз, до магазина вместе. Но Юрка ловко надел свою похожую на блин кепку и нетерпеливо замотал головой: - И не проси. Некогда! Сижу долблю. Элероны, лонжероны, вибрация, деривация... Самолет - не трамвай. Чуть не дотянул - и пошел в штопор, чуть перетянул - еще что-нибудь похуже. То ли ваше дело - пехота! Он презрительно скривил губы, небрежно приложил руку к козырьку и ушел. Через минуту в окно я видел, как толстый и седой дворник наш, дядя Николай, со всех ног мчится за Юркой, безуспешно пытаясь огреть его длинной метлой по шее. ...Напившись чаю, я принялся составлять план дальнейшей своей жизни. Я решил записаться в библиотеку и брать книги. Кроме того, у меня были хвосты по географии и по математике. Прибирая комнаты, я неожиданно обнаружил, что правый верхний ящик письменного стола заперт. Это меня удивило, так как я думал, что ключи от этого стола были давным-давно потеряны. Да и запирать-то там было нечего. Лежали там цветные лоскутья, пара телефонных наушников, наконечник от велосипедного насоса, костяной вязальный крючок, неполная колода карт и клубок шерстяных ниток. Я потрогал ящик: не зацепился ли изнутри? Нет, не зацепился. Я выдвинул соседний ящик и удивился еще более. Здесь лежали залоговая квитанция и облигации займа, десяток лотерейных билетов Осоавиахима, полфлакона духов, сломанная брошка и хрупкая шкатулочка из кости, где у Валентины хранились разные забавные безделушки. И все это заперто от меня не было. От чрезмерного любопытства и бесплодных догадок у меня испортилось настроение. Я вышел во двор. Но большинство знакомых ребят уже разъехалось по дачам. Вздымая белую пыль, каменщики проламывали подвальную стену. Все кругом было изрыто ямами, завалено кирпичом, досками и бревнами. К тому же с окон и балконов жильцы вывесили зимнюю одежду, и повсюду тошнотворно пахло нафталином. Обед готовить мне было лень. Я купил в магазине булку с изюмом, бутылку ситро, кусок колбасы, кружку молока, селедку и сто граммов мороженого. Пришел, съел и затосковал еще больше. И стало мне обидно, что не взяла меня с собой на Кавказ Валентина. Был бы отец - он взял бы! Помню, как посадит он меня, бывало, за весла, и плывем мы с ним вечером по реке. - Папа! - попросил как-то я. - Спой еще какую-нибудь солдатскую песню. - Хорошо, - сказал он. - Положи весла. Он зачерпнул пригоршней воды, выпил, вытер руки о колени и запел: Горные вершины Спят во тьме ночной, Тихие долины Полны свежей мглой; Не пылит дорога, Не дрожат листы... Подожди немного, Отдохнешь и ты. - Папа! - сказал я, когда последний отзвук его голоса тихо замер над прекрасной рекой Истрой. - Это хорошая песня, но ведь это же не солдатская. Он нахмурился: - Как не солдатская? Ну, вот: это горы. Сумерки. Идет отряд. Он устал, идти трудно. За плечами выкладка шестьдесят фунтов... винтовка, патроны. А на перевале белые. "Погодите, - говорит командир, - еще немного, дойдем, собьем... тогда и отдохнем... Кто до утра, а кто и навеки..." Как не солдатская? Очень даже солдатская! "Отец был хороший, - подумал я. - Он носил высокие сапоги, серую рубашку, он сам колол дрова, ел за обедом гречневую кашу и даже зимой распахивал окно, когда мимо нашего дома с песнями проходила Красная Армия". Но как же, однако, все случилось? Вот соседи говорят, что "довела любовь", а хмельной водопроводчик Микешкин - тот, что всегда дарит ребятишкам подсолнухи и ириски, - однажды остановился у нашего окошка, возле которого сидела Валентина, растянул гармошку и на весь двор заорал песню о том, как одни черные очи "изгубили" одного хорошего молодца. Быстро вскочила тогда Валентина. Гневно плюнула, отошла от окна, меня отдернула прочь и, скривя губы, пробормотала: - Тоже... певец! Пьянчужка. Я вот пожалуюсь на него управдому. Однако жаловаться управдому на Микешкина было бесполезно. Во-первых, жаловались на него уже сто раз. Во-вторых, пьяный он никого не задевал, а только вопил песни. А в-третьих, в нашем доме жильцы часто без разбора валили и в раковины и в уборные всякий мусор, из-за чего было много скандалов. А Микешкин всегда безропотно ходил, чинил и чистил, в то время как всякий другой водопроводчик давно бы на его месте плюнул. "Любовь! - думал я. - Но ведь любви и кругом нашего дома немало. Вот напротив, возле шахты метро, стоят часовые, и у них, может быть, тоже есть какая-нибудь красивая. А вон в общежитии живут летчики, и у них, наверное, есть тоже. Однако же от любви ихней винтовки не ржавеют, самолеты с неба не падают, а все идет своим чередом, как надо". Оттого ли, что я долго лежал и думал, оттого ли, что я объелся колбасы и селедки, у меня заболела голова и пересохли губы. И на этот раз я уже сам обрадовался, когда звякнул звонок и ко мне ввалился Юрка. В одну минуту мы вылетели на улицу. Дальше все пошло колесом. В этот же день я купил у монтера Витьки Чеснокова за семьдесят пять рублей фотоаппарат. И в этот же день к вечеру на Пушкинской площади Юрка подвел меня к трем задумчивым молодцам, которые терпеливо рассматривали рекламную витрину кино. - Знакомься, - сказал Юрка, подталкивая меня к мальчишкам. - Это Женя, Петя и Володя, из восемнадцатой школы. Огонь-ребята и все, как на подбор, отличники. "Огонь-ребята" и "отличники" - Женя, Петя и Володя, - как по команде, повернулись в мою сторону, внимательно оглядели меня, и, кажется, я им чем-то не понравился. - Он парень хороший, - отрекомендовал меня Юрка. - Мы с ним заодно, как братья. Отец в тюрьме, а мачеха на Кавказе. "Огонь-ребята" молча поклонились мне, а я чуть покраснел: "Мог бы, дурак, про отца помолчать, - хорош гусь, скажут товарищи". Однако новые товарищи ничего не сказали, и, посовещавшись, мы все впятером пошли в кино. Вернувшись домой, я узнал от дворника, дяди Николая, что опять заходил вожатый Павел Барышев и крепко-накрепко наказывал, чтобы я завтра же зашел к нему на квартиру, так как у него ко мне есть дело. Однако на следующий день к Барышеву я не зашел. Утром меня поджидал первый удар. Наскоро позавтракав, я помчался с фотоаппаратом покупать в магазин пластинки. И там мне сказали, что хотя аппарат и исправный, но это не шесть на девять, марка старая, и пластинок такого размера в продаже нет и не бывает. Взбешенный, я помчался разыскивать Юрку. Но его ни у себя дома, ни во дворе не было, а попался он мне на глаза только к вечеру, когда, усталый и обессиленный от поисков и расспросов, я уже с трудом ворочал языком. - Экая беда! - пожалел меня Юрка. - Так-таки говорят, что нет и не бывает? - Так-таки нет и не бывает! - с отчаянием повторил я. - Да что ты притворяешься, Юрка! Ты все и сам знал раньше. - Ну вот, знал! Что я, фотограф, что ли? Кабы ты меня про аэроплан спросил - это другое дело: фюзеляж, пропеллер, хвостовое управление... Дернул ручку на себя - он вверх пошел, двинул вперед - он книзу. А фотографы - это для меня не люди... а тьфу! То ли дело летчики!.. - Юрка, - попросил я, - давай пойдем к Витьке Чеснокову, пусть он тогда забирает аппарат, а деньги отдаст обратно! - Что ты! Что ты! - удивился Юрка. - Да у него и денег-то давно уж нет! За тридцатку он вчера купил балалайку, сколько-то отдал жене, сколько-то теще. Ну, может быть, какая-нибудь пятерка осталась. Нет, брат, ты уж лучше терпи. Горе мое было так велико, что я едва удерживался от того, чтобы не брякнуть фотоаппарат о камни. Юрка заметил это и надо мной сжалился. - Друг я тебе или нет? - воскликнул он, ударяя себя кепкой о колено. - Конечно, нет... то есть, конечно, друг... И тогда... что мы делать будем? - А коли друг, так пойдем со мной! Я тебя из беды выручу. Мы прошли с ним через два квартала в мастерскую, в которой Юрка, надо думать, бывал не раз, и здесь, едва глянув на мой (очевидно, уже им знакомый) фотоаппарат, мне сказали, что можно переделать на шесть и девять. Цена - сорок рублей, задаток - десять. - Выкладывай, - торжествующе сказал Юрка. - То-то вас, дураков, учи да учи, а спасиба и не дождешься! - Юрка, - спросил я,