Гайдар, Аркадий Петрович
Судьба барабанщика[0] [1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18]
раздраженно сказал ее сын. - Это же не Степан, не Акимка. Это младший сын покойного генерала Рутенберга, и он пришел поздравить вас со днем ангела. Трудно сказать, когда я больше испугался: тогда ли, когда меня хотели ударить, или когда я вдруг оказался сыном покойного генерала. Вскрикнув, шарахнулся я прочь и помчался к дому. Взбежав по шаткой лесенке, я захлопнул на крючок дверь и дрожащими руками стал зажигать лампу. И только что я снял стекло, как услышал шаги. По лестнице за мной кто-то шел... Крючок был изогнутый, слабенький, и его легко можно было открыть снаружи, просунув карандаш или даже палец. Я метнулся на терраску и перекинул ногу через перила. В дверь постучались. - Эй, там, Сергей! - услышал я знакомый голос. - Ты спишь, что ли? Это был дядя. Торопливо рассказал я дяде про свои страхи. Дядя удивился. - Кроткая старуха, - сказал он, - осенняя астра! Цветок бездумный. Она, конечно, немного не в себе. Преклонные годы, тяжелая биография... Но ты ее испугался напрасно. - Да, дядя, но она хотела меня треснуть палкой. - Фантазия! - усмехнулся дядя. - Игра молодого воображения. Впрочем... все потемки! Возможно, что и треснула бы. Вот колбаса, сыр, булки. Ты есть хочешь? За ужином дядя объяснил мне, что когда-то весь этот дом принадлежал старухе, а теперь ее сын работает здесь, при детском доме, сторожем, а иногда играет на трубе в каком-то оркестре. Мы легли спать рано. Окно было распахнуто, и сквозь листву орешника, как крупные звезды, проглядывали огни города. Мы лежали долго молча. Но вот дядя загремел в темноте спичками и закурил. - Дядя, - спросил я, - отчего эта старуха называла вас днем и добрым и благородным? Это она тоже о дури? Или что-нибудь тут на самом деле? - Когда-то, в восемнадцатом, буйные солдаты хотели спустить ее вниз головой с моста, - ответил дядя. - А я был молод, великодушен и вступился. - Да, дядя. Но если она была кроткая или, как вы говорите, цветок бездумный, то за что же? - Там, на войне, не разбирают. Кроме того, она тогда была не кроткая и не бездумная. Спи, друг мой. - Дядя, - задумчиво спросил я, - а отчего же, когда вы вступились, то солдаты послушались, а не спустили и вас вниз головой с моста? - Я бы им, подлецам, спустил! За мной было шесть всадников, да в руках у меня граната! Лежи спокойно, ты мне уже надоел. - Дядя, - помолчав немного, не вытерпел я, - а какие это были солдаты? Белые? - Лежи, болтун! - оборвал меня дядя. - Военные были солдаты: две руки, две ноги, одна голова и винтовка-трехлинейка с пятью патронами. А если ты еще будешь ко мне приставать, то я тебя выставлю в соседнюю комнату. ...Мои пытливые расспросы, очевидно, встревожили дядю. Через день, когда мы гуляли над Днепром, он спросил меня, хочу ли я вообще возвращаться домой. Я задумался. Нет, этого я не хотел. После всего, что случилось, Валентинин муж, вероятно, уговорит ее, чтобы меня отдали в какую-нибудь исправительную колонию. Но и оставаться с дядей, который все время от меня что-то скрывал и прятал, мне было не по себе. И дядя, очевидно, меня понял. Он сказал мне, что так как я ему с первого же раза понравился, то, если я не хочу возвращаться домой, он отвезет меня в Одессу и отдаст в мичманскую школу. Я никогда не слыхал о такой школе. Тогда он объяснил мне, что есть такая школа, куда принимают мальчиков лет четырнадцати-пятнадцати. Там же, при школе, они живут, учатся, потом плавают на кораблях сначала простыми матросами, а потом, кто умен, может дослужиться и до моряка-капитана. Я вспомнил вчерашний пароходный гудок, и сердце мое болезненно и радостно сжалось. "За что? - думал я. - И для чего же вот этот непонятный и даже какой-то подозрительный человек заботится обо мне и хочет сделать для меня такое хорошее дело?" - А вы? - тихо опросил я. - Вы тоже будете жить в Одессе? - Нет, - ответил дядя. - Разве я тебе не говорил, что я живу в городе Вятке, заведую отделом народного образования и занимаюсь научной работой? "Не беда! - подумал я. - Ну и пускай в Вятке. Так, может быть, даже лучше. А то вдруг приехал бы в Одессу ненавистный старик Яков, - вот тебе, глядишь, и пропала опять вся научная работа!" Щеки мои горели, и я был взволнован. "Проживу один, - думал я. - Начну все заново. Буду учиться. Буду стараться. Буду лазить по мачтам. Смотреть в бинокль. Вырасту скоро. Надену черную форменку... Вот я стою на капитанском мостике. Дзинь, дзинь! Тихий ход вперед! Вот она, стоит на берегу и машет мне платком... Нина! Прощай, Нина, прощай! Уплываем в Индию. Смело поведу я корабль через бури, через туманы, мимо жарких тропиков. Все увижу, все - приеду, тебе расскажу и с чужих берегов привезу подарок". И так замечтался я, что не заметил, как встал со скамьи, куда-то сходил и опять вернулся мой дядя. - Но пока тебе будет скучно, - сказал дядя. - Несколько дней я буду занят. И, чтобы ты мне не мешал, давай познакомимся с кем-нибудь из ребят. Будешь тогда всюду бегать, играть. Посмотри, экое кругом веселье! Ребят на площадке было много. Они лазили по лестницам и шестам, кувыркались и прыгали на пружинных сетках, толпились около стрелкового тира, бегали, баловались и, конечно, задирали девчонок, которые здесь, впрочем, спуску и сами не давали. - С кем же мне, дядя, познакомиться? - растерянно оглядываясь, спросил я. - Народу кругом такая уйма. - А мы поищем - и найдем! - ответил дядя и потащил меня за собой. Он вывел меня к краю площадки. Здесь было тихо, под липами стояли рабочие столики и торчала будочка с материалом и инструментами. Тут дядя показал мне на хрупкого белокурого мальчика, который, поглядывая на какой-то чертеж, выстругивал ножом тонкие белые планочки. - Ну вот, хотя бы с этим, - подтолкнул меня дядя. - Мальчик, сразу видно, неглупый, симпатичный. - Дохловатый какой-то, - поморщился я. - Лучше бы, дядя, с кем-нибудь из тех, что у сетки скачут. - Экое дело, скачут! Козел тоже скачет, да что толку? А то мальчик машину какую-то строит. Из такого скакуна клоун выйдет. А из этого, глядишь, Эдисон какой-нибудь... изобретатель. Да ты про Эдисона слыхал ли? - Слыхал, - буркнул я. - Это который телефон выдумал. - Ну, вот и пойди, пойди, познакомься, а я тут в тени газету почитаю. Белокурый мальчик с большими серыми глазами оставил на столике свои чертежи, планки и пошел к будке. Пока он что-то там спрашивал, я сел к столику. Он вернулся, держа в руках карандаш и циркуль. Он не рассердился, увидев, что я рассматриваю и трогаю его работу, и только тихо сказал: - Ты, пожалуйста, не сломай планку, она очень тонкая. - Нет, - усмехнулся я, - не сломаю. Это ты что мастеришь? Трактор? - О, что ты! - удивленно ответил мальчик. - Разве ты не видишь, что это модель ветряного двигателя? Это работа тонкая. - "Тонкая"! "Тонкая"! - позабывая дядины наставления, передразнил я. - Ты бы лучше шел на сетку кверх ногами прыгать, а то все равно потом выкрасить да выбросить. Мальчик поднял на меня задумчивые серые глаза. Грубость моя его, очевидно, удивила, и он подыскивал слова, как мне ответить. - Послушай, - тихо сказал он. - Я тебя к себе не звал. Не правда ли? Если тебе нравится прыгать на сетке, пойди и прыгай. - Он замолчал, сел, взял циркуль и, взглянув на мое покрасневшее лицо, добавил: - Я тоже люблю лазить и прыгать, но с тех пор, как я в прошлом году выбросился с парашютом из горящего самолета, прыгать мне уже нельзя. Он вздохнул и улыбнулся. Краска все гуще и гуще заливала мне щеки, как будто я лицом попал в крапиву. - Извини, - сказал я. - Это я дурак... Может быть, тебе помочь? Мне все равно делать нечего. Теперь смутился сероглазый мальчик. - Почему же дурак? - запинаясь, возразил он. - Зачем это? Ну, если хочешь, возьми этот квадрат, попроси в будке дрель и просверли, где отмечены дырочки. Постой, они тебе так не дадут! У тебя ученический билет не с собой? Ну, тогда возьми мой. - И он протянул мне затрепанную красную книжечку. Я заглянул в билет. Его звали Славой, фамилия - Грачковский. Он был мне ровесник. Мы дружно мастерили двигатель, когда к нам подошел дядя и протянул две плитки мороженого. - Мы познакомились, - объяснил я. - Его зовут Славой. И он прыгнул из горящего самолета на парашюте. - Чаще меня зовут Славка, - поправил мальчик. - А с парашютом это я не сам прыгнул - меня отец выкинул. Я же только дернул за кольцо, попал на крышу водопроводной башни и, уже свалившись оттуда, сломал себе ногу. - Но она ходит? - Ходить-то ходит, да нельзя пока быстро бегать. - Он посмотрел на дядю, улыбнулся и спросил: - Это вы вчера стреляли в тире и поправили меня, чтобы я не сваливал набок мушку? Ой, вы хорошо стреляете! - Старый стрелок-пехотинец, - скромно ответил дядя. - Стрелял в германскую, стрелял и в гражданскую. "Эге, стрелок-пехотинец! - покосился я на дядю. - Так ты уже давно Славку приметил! А я-то думал, что мы его в товарищи выбрали случайно!" Вскоре мы со Славкой расстались и уговорились назавтра встретиться здесь же. - Вот человек! - похвалил дядя Славку. - Это тебе не то что какой-нибудь молодец, который только и умеет к мачехе... в ящик... Ну, да ладно, ладно! Ты с самолета попробуй прыгни, тогда и хорохорься. А то не скажи ему ни слова. Динамит! Порох!.. Вспышка голубого магния! Ты давай-ка с ним покрепче познакомься... Домой к нему зайди... Посмотришь, как он живет, чем в жизни занят, кто таковы его родители... Эх, - вздохнул