Гайдар, Аркадий Петрович
Судьба барабанщика[0] [1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18]
дядя, - кабы нам да такую молодость! А то что?.. Пролетела, просвистела! Тяжкий труд, черствый хлеб, свист ремня, вздохи, мечты и слезы... Нет, нет! Ты с ним обязательно познакомься; он скромен, благороден, и я с удовольствием пожал его молодую руку. Дядя проводил меня только до церковной ограды. - Вот, - сказал он, - спустишься по тропе на откос, а там через дыру забора - и ты в саду, дома. Днем да без вещей здесь куда ближе. А я приду попозже. Посвистывая, осторожно спускался я по крутому склону. Добравшись уже до разваленной беседки, я услышал шум и увидел, как во дворике промелькнуло лицо старухи. Волосы ее были растрепаны, и она что-то кричала. Тотчас же вслед за ней из кухни с топором в руке выбежал ее престарелый сын; лицо у него было мокрое и красное. - Послушай! - запыхавшись и протягивая мне топор, крикнул он. - Не можешь ли ты отрубить ей голову? - Нет, нет, не могу! - завопил я, отскакивая на сажень в сторону. - Я... я кричать буду! - Но она же, дурак, курица! - гневно гаркнул на меня бородатый. - Мы насилу ее поймали, и у меня дрожат руки. - Нет, нет! - еще не оправившись от испуга, бормотал я. - И курице не могу... Никому не могу... Вы погодите... Вот придет дядя, он все может. Я пробрался к себе и лег на кровать. Было теперь неловко, и я чувствовал себя глупым. Чтобы отвлечься, я развернул и стал читать газету. Прочел передовицу. В Испании воевали, в Китае воевали. Тонули корабли, гибли под бомбами города. А кто топил и кто бросал бомбы, от этого все отказывались. Потом стал читать происшествия. Здесь все было куда как понятней. Вот автобус налетел на трамвай - стекла выбиты, жертв нет. "Не зевай, шофер, счастливо еще отделался!" Вот шестилетний мальчишка свалился с моста в воду, и сразу же за ним бросились трое: его мать, милиционер и старик, торговавший с лотка папиросами. Подлетела лодка и подобрала всех четверых. "Молодцы люди! А мальчишке дома надо бы задать деру". А вот объявление: какой-то дяденька продает велосипед, он же купит заграничную шляпу. "Глупо! Я бы никогда не продал. Черта ли толку в шляпе да без велосипеда?" А вот, стоп!.. Я сжал и подвинул к глазам газету. А вот... ищут меня... "Разыскивается мальчик четырнадцати лет, Сергей Щербачов. Брюнет. На виске возле левого глаза родинка. Сообщить: Москва, телефон Г 0-48-64". "Так, так! Значит, вернулась Валентина. Телефон не наш, не домашний, значит, ищет милиция". Трясущейся рукой я подвинул дорожное дядино зеркальце. Долго и тупо глядел. "Да, да, вон он и я. Вот брюнет. Вот родинка". "Разыскивается..." Слово это звучало тихо и приглушенно. Но смысл его был грозен и опасен. Вот они скользят по проводам, телеграммы: "Ищите! Ищите!.. Задержите!" Вот они стоят перед начальником, спокойные, сдержанные агенты милиции. "Да, - говорят они, - товарищ начальник! Мы найдем гражданина Сергея Щербачова, четырнадцати лет, брюнета, с родинкой, - того, что выламывает ящики и продает старьевщикам чужие вещи, Он, вероятно, живет в каком-нибудь городе со своим подозрительным дядей, например в Киеве, и мечтает безнаказанно поступить в мичманскую школу, чтобы плавать на советских кораблях в разные страны. Этот лживый барабанщик, которого давно уже вычеркнули из списков четвертого отряда, вероятно, будет плакать и оправдываться, что все вышло как-то нечаянно. Но вы ему не верьте, потому что не только он сам такой, но его отец осужден тоже". Я швырнул зеркало и газету. Да! Все именно так, и оправдываться было нечем. Ни возвращаться домой, ни попадать в исправительный дом я не хотел Я упрямо хотел теперь в мичманскую школу. И я решил бороться за свое счастье. Насухо вытер я глаза и вышел на улицу. Постовые милиционеры, дворники с бляхами, прохожие с газетой - все мне теперь казались подозрительными и опасными. Я зашел в аптеку и, не зная точно, что мне нужно, долго толкался у прилавка, до тех пор, пока покупатели не стали опасливо поглядывать на меня, придерживая рукой карманы, и продавец грубо не спросил, что мне надо. Я попросил тюбик хлородонта и поспешно вышел. Потом я очутился возле парикмахерской. Зашел. - Подкоротить? Под машинку? Под бокс? Под бобрик? - равнодушно спросил парикмахер. - Нет, - сказал я. - Бритвой снимайте наголо. Пряди темных волос тихо падали на белую простыню. Вот он показался на голове, узкий шрам. Это когда-то я разбился на динамовском катке. Играла музыка. Катались с Ниной. Было шумно, морозно, весело... Уши теперь торчали, и голова стала круглой. На лице резче выступил загар. Вышел, выдавил из тюбика немного зубной пасты, смазал на виске родинку. Брови на солнце выцвели: попробуй-ка разбери теперь, брюнет или рыжий. Сверкали на улице фонари. Пахло теплым асфальтом, табаком, цветами и водой. "Никто теперь меня не узнает и не поймает, - думал я. - Отдаст меня дядя в мичманскую школу, а сам уедет в Вятку... Ну и пусть! Буду жить один, буду стараться. А на все прошлое плюну и забуду, как будто бы его и не было". Влажный ветерок холодил мою бритую голову. Шли мне навстречу люди. Но никто из них не знал, что в этот вечер твердо решил я жизнь начинать заново и быть теперь человеком прямым, смелым и честным. Было уже поздно, и, спохватившись, я решил пройти домой ближним путем. Темно и глухо было на пустыре за церковной оградой. Оступаясь и поскальзываясь, добрался я до забора, пролез в дыру и очутился в саду. Окна нашей комнаты были темны - значит, дядя еще не возвращался. Это обрадовало меня, потому что долгое отсутствие мое останется незамеченным. Тихо, чтобы не разбудить внизу хозяев, подошел я к крылечку и потянул дверь. Вот тебе и раз! Дверь была заперта. Очевидно, они ожидали, что дядя по возвращении постучится. Но то дядя, а то я! Мне же, особенно после того, как я сегодня обидел хозяина, стучаться было совсем неудобно. Я разыскал скамейку и сел в надежде, что дядя вернется скоро. Так я просидел с полчаса или больше. На траву, на листья пала роса. Мне становилось холодно, и я уже сердился на себя за то, что не отрубил курице голову. Экое дело - курица! А вдруг вот дядя где-нибудь заночует, - что тогда делать? Тут я вспомнил, что сбоку лестницы, рядом с уборной, есть окошко и оно, кажется, не запирается. Я снял сандалии, сунул их за пазуху и, придерживаясь за трухлявый наличник, встал босыми ногами на уступ. Окно было приоткрыто. Я вымазался в пыли, оцарапал ногу, но благополучно спустился в сени. Я лез не воровать, не грабить, а просто потихоньку, чтобы никого не потревожить, пробирался домой. И вдруг сердце мое заколотилось так сильно, что я схватился рукой за грудную клетку. Что такое?.. Спокойней! Однако дыхание у меня перехватило, и я в страхе уцепился за перила лестницы. Кто его знает почему, но мне вдруг показалось, что старик Яков совсем не исчез - там, далеко, в Липецке, - а где-то притаился здесь, совсем рядом. Несколько мгновений эта нелепая, упрямая мысль крепко держала мою голову, и я мучительно силился понять, в чем дело. Тихонько поднялся я наверх - и опять стоп! Не из той комнаты, где мы жили, а из пустой, которая выходила окном к курятнику, пробивался через дверные щели слабый свет. Значит, дядя уже давно был дома. Прислушался. Разговаривали двое: дядя и кто-то незнакомый. Никакого старика Якова, конечно, не было. - Вот, - говорил дядя, - сейчас будет и готово. Этот пакет туда, а этот сюда. Понятно? - Понятно! Куда "туда" и куда "сюда", - мне это было совсем непонятно. - Теперь все убрать. И куда это мой Мальчишка запропал? (Это обо мне.) - Вернется! Или немного заблудился. А то еще в кино пошел. Нынче дети какие! А мать у него кто? - Мачеха! - ответил дядя. - Кто ее знает, какая-то московская. Мы на эту квартиру случайно, через своего человека напали. Мачеха на Кавказе. Мальчишка один. Квартира пустая. Лучше всякой гостиницы. Он мне сейчас в одном деле помогать будет. "Как кто ее знает? - ахнул я. - Ведь ты же мой дядя!" - Ну, и последнее готово! Все наука и техника. Осторожней, не разбейте склянку. Но куда же все-таки запропал мальчишка? Я тихонько попятился, спустился по лесенке, вылез обратно в сад через окошко, обул сандалии и громко постучался в запертую дверь. Отворили мне не сразу. - Это ты, бродяга? Наконец-то! - раздался сверху дядин голос. - Да, я. - Тогда погоди, штаны да туфли надену, а то я прямо с постели. Прошло еще минуты три, пока дядя спустился по лестнице. - Ты что же полуночничаешь? Где шатался? - Я вышел погулять... Потом сел не на тот трамвай. Потом у меня не было гривенника, я шел, да и немного заблудился. - Ой, ты без гривенника на трамваях никогда не ездил? - проворчал дядя. Но я уже понял, что ругать он меня не будет и, пожалуй, даже доволен, что сегодня вечером дома меня не было. В коридоре и во всех комнатах было темно. Не зажигая огня, я разделся и скользнул под одеяло. Дверь внизу тихонько скрипнула. Кто-то через нижнюю дверь вышел. И только сейчас, лежа в постели, я наконец, понял, почему мне недавно померещилось близкое присутствие старика Якова. Как и в тот раз, когда он впервые очутился в нашей квартире, мне почудился такой же сладковато-приторный запах - не то эфира, не то еще какой-то дряни. "Очевидно, - подумал я, - дядя опять какое-то лекарство пролил... Но что же он за человек? Он меня поит, кормит, одевает и обещает отдать в мичманскую школу, и, оказывается, он даже не знает Валентины и вовсе мне н