Гайдар, Аркадий Петрович
Судьба барабанщика[0] [1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18]
"Г 0-48-64!" - вздрогнул я. И вздрогнул болезненно резко, как будто кто-то из прохожих приложил горячий окурок к моей открытой шее. Первым движением моим была попытка бежать. Но подошвы как бы влипли в горячий асфальт, и, зашатавшись, я ухватился за блестящие поручни перед витриной магазина. "Нет, - с ужасом подумал я, - бежать поздно! Вот она и расплата!" - Мальчик! - повторил милиционер. - Что же ты стал? Подходи быстрее. Тогда медленно и прямо, глядя ему в глаза, я подошел. - Да, - сказал я голосом, в котором звучало глубокое человеческое горе. - Да! Я вас слушаю!.. - Мальчик, - сказал милиционер, мгновенно перекидывая рычаг с желтого огня на зеленый, - будь добр перейди улицу и нажми у ворот кнопку звонка к дворнику. Мне надо на минутку отлучиться, а я не могу. Он повторил это еще раз, и только тогда я его понял. Я не помню, как перешел улицу, надавил кнопку и тихо пошел было своей дорогой, но почувствовал, что идти не могу, и круто свернул в первую попавшуюся подворотню. Крупные слезы катились по моим горячим щекам, горло вздрагивало, и я крепко держался за водосточную трубу. - Так будь же все проклято! - гневно вскричал я и ударил носком по серой каменной стене. - Будь ты проклята, - бормотал я, - такая жизнь, когда человек должен всего бояться, как кролик, как заяц, как серая трусливая мышь! Я не хочу так! Я хочу жить, как живут все. Как живет Славка, который может спокойно надавливать на все кнопки, отвечать на все вопросы и глядеть людям в глаза прямо и открыто, а не шарахаться и чуть не падать на землю от каждого их неожиданного слова или движения. Так стоял я, вздрагивая; слезы катились, падали на осыпанные известкой сандалии, и мне становилось легче. Кто-то тронул меня за руку. - Мальчик, - участливо спросила меня молодая незнакомая женщина, - ты о чем плачешь? Тебя обидели? - Нет, - вытирая слезы, ответил я, - я сам себя обидел. Она улыбнулась и взяла меня за руку: - Но разве может человек сам себя обидеть? Ты, может быть, ушибся, разбился? Я замотал головой, сквозь слезы улыбнулся, пожал ей руку и выскочил на улицу. Кто его знает почему, мне казалось, что счастье мое было уже недалеко... И в этот день я был крепок. Меня не разбило громом, и я не упал, не закричал и не заплакал от горя, когда, спустившись по откосу, я пролез через дыру забора и увидал у нас в саду проклятого старика Якова. Он сидел спиной ко мне, и они о чем-то оживленно разговаривали с дядей. Надо было собраться с мыслями. Я скользнул за кусты и боком, боком, вокруг холма с развалинами беседки, вышел к крылечку и прокрался наверх. Вот я и у себя в комнате. Схватил графин, глотнул из горлышка. Поперхнулся. Зажав полотенцем рот, тихонько откашлялся. Осмотрелся. Очевидно, старик Яков появился здесь совсем еще недавно. Полотенце было сырое - не просохло. На подоконнике валялся только один окурок, а старик Яков, когда не притворялся больным, курил без перерыва. На кровати валялась дядина кепка и мятая газета. Вот и все! Нет, не все. Из-под подушки торчал кончик портфеля. Я глянул в окно. Через листву черемухи я видел, что оба друга все еще разговаривают. Я открыл портфель. Салфетка, рубашка, два галстука, помазок, бритва, красные мужские подвязки. Картонная коробочка из-под кофе. Внутри что-то брякает. Раскрыл: орден Трудового Знамени, орден Красной Звезды, значок МОПР, значок члена Крым-ЦИК, иголка, катушка ниток, пузырек с валерьяновыми каплями. Еще носки, носки... А это? И я осторожно вытащил из уголка портфеля черный браунинг. Тихий вопль вырвался у меня из груди. Это был как раз тот самый браунинг, который принадлежал мужу Валентины и лежал во взломанном мною ящике. Ну да!.. Вот она, выщербленная рукоятка. Выдвинул обойму. Так и есть: шесть патронов и одного нет. Я положил браунинг в портфель, закрыл, застегнул и сунул под подушку. "Что же делать? А что делается сейчас дома? Плевать там, конечно, на сломанный замок, на проданную горжетку! Горько и плохо, должно быть, пришлось молодому Валентининому мужу. Могут выругать и простить человека за потерянный документ. Без лишних слов вычтут потерянные деньги. Но никогда не простят и не забудут человеку, что он не смог сберечь боевое оружие! Оно не продается и не покупается. Его нельзя сработать поддельным, как документ, или даже фальшивым, как деньги. Оно всегда суровое, грозное и настоящее". Кошкой отпрыгнул я к террасе и бесшумно повернул ключ, потому что по лестнице кто-то поднимался. Но это был не Яков и не дядя - они все еще сидели в саду. Я присел на корточки и приложил глаз к замочной скважине. Вошла старуха. Лицо ее показалось мне что-то чересчур веселым и румяным. В одной руке она держала букет цветов, в другой - свою лакированную палку. Цветы она поставила в стакан с водой. Потом взяла с тумбочки дядино зеркало. Посмотрела в него, улыбнулась. Потом, очевидно, что-то ей в зеркале не понравилось. Она высунула язык, плюнула. Подумала. Сняла со стены полотенце и плевок с пола вытерла. "Ах ты, старая карга! - рассердился я. - А я-то этим полотенцем лицо вытираю!" Потом старуха примерила белую кепку. Пошарила у дяди в карманах. Достала целую пригоршню мелочи. Отобрала одну монетку - я не разглядел, не то гривенник, не то две копейки, - спрятала себе в карман. Прислушалась. Взяла портфель. Порылась, вытянула одну красную мужскую подвязку старика Якова. Подержала ее, подумала и сунула в карман тоже. Затем она положила портфель на место и легкой, пританцовывающей походкой вышла из комнаты. Мгновенно вслед за ней очутился я в комнате. Вытянул портфель, выдернул браунинг и спрятал в карман. Сунул за пазуху и оставшуюся красную подвязку. Бросил на кровать дядины штаны с отрезанными пуговицами. Подвинул на край стола стакан с цветами, снял подушку, пролил одеколон на салфетку и соскользнул через окно в сад. Очутившись позади холма, я взобрался к развалинам беседки. Сорвал лист лопуха, завернул браунинг и задвинул его в расщелину. Спустился. Вылез через дыру. Прошмыгнул кругом вдоль забора и остановился перед калиткой. Тут я перевел дух, вытер лицо, достал из кармана компас и, громко напевая: "По военной дороге шел в борьбе и тревоге...", - распахнул калитку. Дядя и старик Яков сразу же обернулись. Как бы удивленный тем, что увидел старика Якова, я на секунду оборвал песню, но тотчас же, только потише, запел снова. Подошел, поздоровался и показал компас. - Дядя, - сказал я, - посмотрите на компас. В какой стороне отсюда Одесса? - Моряк! Лаперузо! Дитя капитана Гранта! - похвалил меня дядя, очевидно довольный тем, что я не нахмурился и не удивился, увидев здесь старика Якова, который был теперь наголо брит - без усов, без диагоналевой гимнастерки с орденом, а в просторном парусиновом костюме и в соломенной шляпе. - Вон в той стороне Одесса. Сегодня мы проводим старика Якова на пристань к пароходу: он едет в Чернигов к своей больной бабушке, а тем временем я отвезу тебя в Одессу. Это было что-то новое. Но я не показал виду и молча кивнул головой. - Ты должен быть терпелив, - сказал дядя. - Терпение - свойство моряка. Помню, как-то плыли мы однажды в тумане... Впрочем, расскажу потом. Ты где бегал? Почему лоб мокрый? - Домой торопился, - объяснил я. - Думал, как бы не опоздать к обеду. - Нас сегодня старик Яков угощает, - сообщил дядя. - Не правда ли, добряк, ты сегодня тряхнешь бумажником? Ты подожди, Сергей, минутку, а мы зайдем в комнату. Там он с дороги отряхнется, почистится, и тогда двинем к ресторану. Я проводил их взглядом, сел на скамью и, поглядывая на компас, принялся чертить на песке страны света. ...Не прошло и трех минут, как по лестнице раздался топот, и на дорожку вылетел дядя, а за ним, без пиджака, в сандалиях на босу ногу, старик Яков. - Сергей! - закричал он. - Не видел ли ты здесь старуху? - А она, дядечка, на заднем дворике голубей кормит. Вот, слышите, как она их зовет? "Гули, гули"! - "Гули, гули"! - хрипло зарычал старик Яков. - Я вот ей покажу "гули, гули"! - Только ласково! Только ласково! - предупредил на ходу дядя. - Тогда мы сейчас же... Мы это разом... Голуби с шумом взметнулись на крышу, а старуха с беспокойством глянула на подскочивших к ней мужчин. - Только тише! Только ласково! - оборвал дядя старика Якова, который начал чертыхаться еще от самой калитки. - Добрый день, хорошая погода! - торопливо заговорил дядя. - Птица-голубь - дар божий. Послушайте, мамаша, это вы нам сейчас принесли в комнату разные... цветочки, василечки, лютики? - Для своих друзей, - начала было старуха, - для хороших людей... Ай-ай!.. Что он на меня так смотрит? - Отдай добром, дура! - заорал вдруг старик Яков. - Не то тебе хуже будет! - Только ласково! Только ласково! - загремел на Якова дядя. - Послушайте, дорогая: отдайте то, что вы у нас взяли. Ну, на что вам оно? Вы женщина благоразумная (молчи, Яков!), лета ваши преклонные... Ну, что вы, солдат, что ли? Вот видите, я вас прошу... Ну, смотрите, я стал перед вами на одно колено... Да затвори, Яков, калитку! Кого еще там черт несет?! Но затворять было уже поздно: в проходе стоял бородатый старухин сын и с изумлением смотрел на выпучившую глаза старуху и коленопреклоненного дядю. Дядя подпрыгнул, как мячик, и стал объяснять, в чем дело. - Мама, отдайте! - строго сказал ее сын. - Зачем вы это сделали? - Но на память! - жалобно завопила старуха. - Я только хотела на