Гайдар, Аркадий Петрович
Судьба барабанщика[0] [1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18]
добрую, дорогую память! - На память! - взбесился тогда не вытерпевший дядя. - Хватайте ее! Берите!.. Вон он лежит у нее в кармане! - Нате! Подавитесь! - вдруг совершенно спокойным и злым голосом сказала старуха и бросила на траву красную резиновую подвязку. - Это моя подвязка! - торжественно сказал старик Яков. - Сам на днях покупал в Гомеле. Давай выкладывай дальше! Старуха швырнула ему под ноги две копейки и вывернула карман. Больше в карманах у нее ничего не было. Два часа бились трое мужчин со старухой, угрожали, уговаривали, просили, кланялись... Но она только плевалась, ругалась и даже изловчилась ударить старика Якова по затылку палкой. До отплытия черниговского парохода времени оставалось уже немного. И тогда, охрипшие, обозленные, дядя и Яков пошли одеваться. Старик Яков переменил взмокшую рубаху. С удивлением глядел я на его могучие плечи; у него было волосатое загорелое туловище, и, как железные шары, перекатывались и играли под кожей мускулы. "Да, этот кривоногий дуб еще пошумит, - подумал я. - А ведь когда он оденется, согнется, закашляет и схватится за сердце, ну как не подумать, что это и правда только болезненный беззубый старикашка!" Перед тем как нам уже уходить на пристань, подошел старухин сын и сообщил, что в уборной в яме плавает вторая красная подвязка. Тут все вздохнули и решили, что полоумная старуха там же, по злобе, утопила и браунинг... Но делать было нечего! Самим в яму лезть, конечно, никому не вздумалось, а привлекать к этому темному делу посторонних никто не захотел. Я смотрел на холм с развалинами каменной беседки, думал о своем и, конечно, молчал. На речной вокзал мы пришли рано. Только еще объявили посадку, и до отхода оставался час. Старик Яков быстро прошел в каюту и больше не выходил оттуда ни разу. Мы с дядей бродили по палубе, и я чувствовал, что дядя чем-то встревожен. Он то и дело оставлял меня одного, под видом того, что ему нужно то в умывальник, то в буфет, то в киоск, то к старику Якову. Наконец он вернулся чем-то обрадованный и протянул мне пригоршню белых черешен. - Ба! - удивленно воскликнул он. - Посмотри-ка! А вот идет твой друг Славка! - Разве тебе ехать в эту сторону? - бросаясь к Славке, спросил я. - Я же тебе говорил, что вверх, - ответил Славка. - Ну-ка, посмотри, вода течет откуда?.. А ты куда? До Чернигова? - Нет, Славка! Мы только провожаем одного знакомого. - Жаль! А то вдвоем прокатились бы весело. У отца в каюте бинокль сильный... восьмикратный. - Глядите, - остановил нас дядя. - Вон на воде какая комедия! Крохотный, сердитый пароходишко, черный от дыма, отчаянно колотил по воде колесами и тянул за собой огромную, груженную лесом баржу. Тут я заметил, что мы остановились как раз перед окошком той каюты, что занимал старик Яков, и сейчас оттуда, сквозь щель меж занавесок, выглядывали его противные выпученные глаза. "Сидишь, сыч, а свету боишься", - подумал я и потащил Славку на другое место. Пароход дал второй гудок. Дядя пошел к Якову, а мы попрощались со Славкой. - Так не забудь зайти за фонарем, - напомнил он. - Отец вернется завтра обязательно. - Ладно, зайду! Прощай, Славка! Будь счастлив! - И ты тоже! Гей, папа! Я здесь! - крикнул он и бросился к отцу, который с биноклем в руках вышел на палубу. Раньше, до ареста, у моего отца был наган, и я уже знал, что каждое оружие имеет свой единственный номер и, где бы оно ни оказалось, по этому номеру всегда разыщут его владельца. Утром я вытряхнул печенье из фанерной коробки, натолкал газетной бумаги, положил туда браунинг, завернул коробку, туго перевязал бечевкой и украдкой от дяди вышел на улицу. Тут я спросил у прохожего, где здесь в Киеве "стол находок". В Москве из такого "стола" Валентина получила однажды позабытый в трамвае сверток с кружевами. "Киев, - думал я, - город тоже большой, следовательно, и тут люди теряют всякого добра немало". Мне объяснили дорогу. Я рассчитывал, что, зайдя в этот "стол находок", я суну в окошечко сверток. "Вот, - скажу, - посмотрите, что-то там нашел, а мне некогда". И сейчас же удалюсь прочь. Пусть они как там хотят, так и разбираются. Но первое, что мне не понравилось, - это то, что "стол" оказался при управлении милиции. Поколебавшись, я все же вошел. Дежурный указал мне номер комнаты. Никакого окошечка там не было. Позади широкого барьера сидел человек в милицейской форме, а на столе перед ним лежали разные бумаги и тут же блестящая калоша огромных размеров. В очереди передо мной стояли двое. - Итак, - спрашивал милиционер востроносого и рыжеусого человека, - ваше имя - Павло Федоров Павлюченко. Адрес: Большая Красноармейская, сорок. Означенная калоша, номер четырнадцать, на левую ногу, обнаружена вами у ворот, проходя в пивную лавку номер сорок шесть. Так ли я записал? - Так точно, - ответил рыжеусый. - Я как был вчера выпивши, то, значит, зашел сегодня, чтобы опять... этого самого... - Это к факту не относится, - перебил его милиционер. - Получайте квиток и расписывайтесь. - Это я распишусь - отчего же! Гляжу я... Мать честная! Лежит она, самая калоша... сияет. Я искал, искал - другой нету. Я человек честный, мне чужого не надо. Кабы еще пара, а то одна. Дай, думаю, отнесу! Может, и потерял ее свой же брат, труженик. - Одна! - сурово заметил милиционер. - Кабы и пара, все равно снесть надо. Этакое глупое у вас разумение... Значит, сюда только и тащи, что самому не надо? Подходи следующий. - Я человек честный, - пряча квитанцию, бормотал рыжеусый. - Мне не то что две... три нашел, и то снес бы. Да кака така нога номер четырнадцатый? Вон у меня нога... в самый раз... аккуратная. А это что же? На столбы обувка?.. Пошатываясь, он пошел к выходу, а вслед за ним проскользнул и я. "Нет, - думал я, - если из-за одной калоши тут столько расспросов, то с моей находкой скоро мне не отвертеться". Опечаленный вернулся я домой и засунул браунинг на прежнее место. Надо было придумать что-то другое. К вечеру я побежал на окраину, к Славкиной бабке. - Не приезжал отец! - сказала она. - И то три раза на управления звонили да два раза с завода... Ну вот, слышите? Опять звонят. - И, отодвинув шипящую сковородку, она вперевалку пошла к телефону. - Чистая напасть! - вздохнула она вернувшись. - Ну, задержался, ну, не угадал к пароходу... Так не дадут дня человеку побыть с женой да с матерью! Завтра приходи, милый! Да куда ж ты?.. Скушай пирожка, котлетку! Я и то наготовила, а есть некому. Я поблагодарил добрую старуху, но от еды отказался. По пути на площади мне попался киоск справочного бюро. Из любопытства подошел поближе и прочел, что в числе прочих здесь выдаются справки об условиях приема во все учебные заведения. И цена всему этому делу полтинник. Тогда я заполнил бланк на мичманскую школу города Одессы. За ответом велели приходить через полчаса. В ожидании я пошел шататься по соседним уличкам, заглядывая в лавки, магазины, а то и просто в чужие окна. Наконец-то полчаса прошли! Помчался к киоску. Схватил протянутую мне бумажку. ...Никакой мичманской школы в Одессе нет и не было. Я зашатался. Горе мое было так велико, что я не мог даже плакать и, вероятно, целый час просидел на каменной ступеньке какой-то сырой подворотни. И мне тогда хотелось, чтобы дядю этого убило громом или пусть бы он оступился и полетел вниз головой с обрыва в Днепр. На душе было пусто и холодно. Ничего теперь впереди не светило, не обнадеживало и не согревало. Домой возвращаться не хотелось, но идти больше было мне некуда. И тогда я решил, что завтра же обворую дядю, украду рублей сто или двести и уйду куда глаза глядят. Может быть, проберусь к морю и наймусь на пароход. А может быть, спрячусь тайком в трюме, в открытом море матросы ведь не выбросят... Впрочем, чего жалеть? Может быть, и выбросят... Вздор! Мысли путались. Пришел домой и сразу лег спать. Когда вернулся дядя, я не слышал. Ночью дядя дернул меня за руку: - Ты чего кричишь? Ляжь, как надо, а то ишь разбросался! И надо тебе целый день по солнцу шататься! Я повернулся и точно опять куда-то провалился. Проснулся. Солнце. Зелень. Голова горячая. Дяди уже не было. Попробовал было выпить молока и съесть булки - невкусно. Тогда, вспомнив вчерашнее решение, лениво и неосторожно стал обшаривать чемоданы. Денег не нашел. Очевидно, дядя носил их с собой. Вышел и задумчиво побрел куда-то. Щеки горели, и во рту было сухо. Несколько раз останавливался я у киосков и жадно пил ледяную воду. Устал наконец и сел на скамейку под густым каштаном. Глубокое безразличие овладело мной, и я уже не думал ни о дяде, ни о старике Якове. Мелькали обрывки мыслей, какие-то цветные картинки. Поле, луг, речка. Тиль-тиль, тир-люли! И я опять вспоминаю: отец и я. Он поет: Между небом и землей Жаворонок вьется... "Папа, - говорю ему я, - это замечательная песня. Но это же, право, не солдатская!" - "Как не солдатская? - и он хмурится. - Ну, вот весна, пахнет разогретой землей. Наконец-то сверху не сыплет снег, не каплет дождь, а греет через шинель теплое солнышко. Вот залегла цепь... Боя еще нет. А он сверху: тиль-тиль, тирлюли, тирлюли!.. Спокойно кругом, тихо... И вот тебе кажется: я лежу с винтовкой... А ведь кто-нибудь вспомнит и про меня и вздохнет украдкой. Как же не солдатская? Ну что? Теперь понял?" - "Да, да