Гайдар, Аркадий Петрович
Судьба барабанщика[0] [1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18]
! Понял!" Кто-то быстро тронул меня за плечо. Лениво открыл я глаза и в страхе зажмурился снова. Передо мной стоял тот самый пожилой человек, которого мы ограбили в вагоне. Я был брит, без пилотки, лицо мое загорело, лоб влажен; он же был чем-то расстроен и не узнал меня. - Мальчик, - спросил он, показывая на калитку, - ты не видел, хозяйка давно ушла из этого дома? Молча качнул я головой. - Э! Да ты, я вижу, братец, совсем спишь! - с досадой сказал он и, крикнув что-то шоферу, вскочил в машину и уехал. Я огляделся и только теперь понял, что давно уже сижу на скамейке возле Славкиного дома и что человек этот только что стучался в их запертую калитку. Быстро глянул я на табличку с названием улицы и номером дома. Потом, скоро, издалека напишу я Славке письмо. Что-то вокруг странно все, дико и непонятно. Выхватил карандаш и торопливо стал отыскивать клочок чистой бумаги, чтобы записать адрес. Нашел! Стоп! Карандаш задрожал и упал на камни, а я, придерживаясь за ограду, снова опустился на скамью. Это был клочок, который дала мне в парке при прощании Нина. На нем был записан телефон. И это был как pas тот самый номер, которого я боялся больше смерти! Так, значит, это искала меня не милиция! Но кто же? Зачем? Но, может быть, я ошибся, и в газете телефон записан совсем не этот? Надо было проверить. Скорей! Сейчас же! Ни усталости, ни головной боли я больше не чувствовал. Добежал до угла и на повороте столкнулся со Славкиной бабкой. Ее вела под руку незнакомая мне женщина. Я остановился и сказал ей, что за ней только что приезжала машина. - Машина? - тихо переспросила она, и губы ее задергались. - Ах, что мне машина! Я и сама уже все знаю. Я взглянул на нее и ужаснулся: глаза ее впали, лицо было чужое, серое. И дрожащим голосом она рассказала мне, что в лесу на обратном пути кто-то ударил Славкиного отца ножом в спину и сейчас он в больнице лежит при смерти. Грозные и гневные подозрения сдавили мне сердце. Лоб мой горел. И, как шальной конь, широко разметавший гриву, я помчался домой узнавать всю правду. Дома на столе я нашел записку. Дядя строго приказывал мне никуда не отлучаться, потому что сегодня мы поедем в Одессу. По столу были разбросаны окурки, на кровати лежала знакомая соломенная шляпа. Из Чернигова от "больной бабушки" старик Яков вернулся что-то очень скоро. - Убийцы! - прошептал я помертвевшими губами. - Вы сбросите меня под колеса поезда, и плыви тогда капитан в далекую Индию... Так вот зачем я был вам нужен! "Пойди познакомься, - вспомнил я разговор в парке, - он мальчик, кажется, хороший". Бандиты, - с ужасом понял я, - а может быть, и шпионы! Тут колени мои вздрогнули, и я почувствовал, что, против своей воли, сажусь на пол. Кое-как бухнулся в кровать. Дотянулся до графина. Жадно пил. Вынул газету. Да, номер тот же самый! Лег. Лежал. Сон - не сон. Полудрема. "Эх, дурак я, дурак! Так вот и такие бывают шпионы, добрые!.. "Скушай колбасы, булку"... "Кругом аромат, цветы, природа". А праздник - веселое Первое мая? А гром и грохот Красной Армии?.. Не для вас же, чтобы вы сдохли, плакал я, когда видел в кино, как гибнет в волнах Чапаев!.." Я вскочил, рванулся к пыльному телефону и позвонил. - Дайте мне: Арбат ноль сорок восемь шестьдесят четыре. - Но то в Москве, а это Киев, - ответил мне удивленный голос. - Даю вам междугородную. Опять голос: - Слушает междугородная! - Дайте мне: Арбат ноль сорок восемь шестьдесят четыре, - все тем же усталым и настойчивым голосом попросил я. - Москва занята, - певуче ответил телефон. - Наш лимит еще тридцать минут. На очереди три разговора. Если останется время, я вас вызову! Повторите номер. Ничего я не понял. Повторил и уткнулся головой в подушку. Сон навалился сразу. Капитан стоял на мостике в хотел пить. Но вода была сухая и шуршала, как газетная бумага. Опять звонок. Длинный-длинный. Опомнился и сразу к телефону. Голос. Через три минуты с вами будет говорить Москва. Разговор не задерживайте: в вашем распоряжении остается пять минут. Стало легче. И вдруг - на лестнице шаги. Шли двое. Все рухнуло! Но откуда взялась ловкость и сила? Я перемахнул через подоконник и, упираясь на выступ карниза, прижался к стене. Голос дяди. А мальчишки все нет. Вот проклятый мальчишка! Яков. Черт с ним! Надо бы торопиться. Дядя (ругательство). Нет, подождем немного. Без мальчишки нельзя. Его сразу схватят, и он нас выдаст. Яков (ругательство). Вот еще бестолковый дьявол! (Ругательство, еще и еще ругательство.) Звонок по телефону. Я замер. Яков. Не подходи! Дядя. Нет, почему же? (В трубку.) Да! (Удивленно.) Какая Москва? Вы, дорогая, ошиблись, мы Москву не вызывали. (Трубка повешена.) Черт его знает что: "Сейчас с вами будет говорить Москва"! Опять звонок. Дядя. Да нет же, не вызывали! Как вы не ошибаетесь? С кем это вы только что говорили? А я вам говорю, что весь день сижу в комнате и никто не подходил к телефону. Как вы смеете говорить, что я хулиганю?.. (Трубка брошена. Торопливо.) Это что-то не то! Это, это... Давай собирайся, Яков! "Они сейчас уйдут! - понял я. - Сейчас они выйдут и меня увидят". Я соскользнул на траву, обжигаясь крапивой, забрался на холмик и лег среди развалин каменной беседки. "Теперь хорошо! Пусть уйдут эти страшные люди. Мне их не надо... Уходите далеко прочь! Я один! Я сам!" "Как уйдут? - строго спросил меня кто-то изнутри. - А разве можно, чтобы бандиты и шпионы на твоих глазах уходили, куда им угодно?" Я растерянно огляделся и увидел между камнями пожелтевший лопух, в который был завернут браунинг. "Выпрямляйся, барабанщик! - повторил мне тот же голос. - Выпрямляйся, пока не поздно". - Хорошо! Я сейчас, я сию минуточку, - виновато прошептал я. Но выпрямляться мне не хотелось. Мне здесь было хорошо - за сырыми, холодными камнями. Вот они вышли. Чемоданы брошены, за плечами только сумки. Что-то орут старухе... Она из окошка показывает им язык. Остановились... Пошли. Они не хотят идти почему-то через калитку - через улицу, и направляются в мою сторону, чтобы мимо беседки, через дыру забора, выйти на глухую тропку. Я зажмурил глаза. Удивительно ярко представился мне горящий самолет, и, как брошенный камень, оттуда летит хрупкий белокурый товарищ мой - Славка. Я открыл глаза и потянулся к браунингу. И только что я до него дотронулся, как стало тихо-тихо. Воздух замер. И раздался звук, ясный, ровный, как будто бы кто-то задел большую певучую струну и она, обрадованная, давно никем не тронутая, задрожала, зазвенела, поражая весь мир удивительной чистотой своего тона. Звук все нарастал и креп, а вместе с ним вырастал и креп я. "Выпрямляйся, барабанщик! - уже тепло и ласково подсказал мне все тот же голос. - Встань и не гнись! Пришла пора!" И я сжал браунинг. Встал и выпрямился. Как будто бы легла поперек песчаной дороги глубокая пропасть - разом остановились оба изумленных друга. Но это длилось только секунду. И окрик их, злобный и властный, показал, что ни меня, ни моего оружия они совсем не боятся. Так и есть! С перекошенными ненавистью и презрением лицами они шли на меня прямо. Тогда я выстрелил раз, другой, третий... Старин Яков вдруг остановился и неловко попятился. Но где мне было состязаться с другим матерым волком, опасным и беспощадным снайпером! И в следующее же мгновение пуля, выпущенная тем, кого я еще так недавно звал дядей, крепко заткнула мне горло. Но, даже падая, я не переставал слышать все тот же звук, чистый и ясный, который не смогли заглушить ни внезапно загремевшие по саду выстрелы, ни тяжелый удар разорвавшейся неподалеку бомбы. Гром пошел по небу, а тучи, как птицы, с криком неслись против ветра. И в сорок рядов встали солдаты, защищая штыками тело барабанщика, который пошатнулся и упал на землю. Гром пошел по небу, и тучи, как птицы, с криком неслись против ветра. А могучий ветер, тот, что всегда гнул деревья и гнал волны, не мог прорваться через окно и освежить голову и горло метавшегося в бреду человека. И тогда, как из тумана, кто-то властно командовал: "Принесите льду! (Много-много, целую большую плавучую льдину!) Распахните окна! (Широко-широко, так чтобы совсем не осталось ни стен, ни душной крыши!) И быстро приготовьте шприц! Теперь спокойней!.." Гром стих. Тучи стали. И ветер прорвался наконец к задыхавшемуся горлу... Сколько времени все это продолжалось, я, конечно, тогда не знал. Когда я очнулся, то видел сначала над собой только белый потолок, и я думал: "Вот потолок - белый". Потом, не поворачивая головы, искоса через пролет окна видел краешек голубого неба и думал: "Вот небо - голубое". Потом надо мной стоял человек в халате, из-под которого виднелись военные петлицы, и я думал: "Вот военный человек в халате". И обо всем я думал только так, а больше никак не думал. Но, должно быть, продолжалось это немало времени, потому что, проснувшись однажды утром, я увидел на солнечном подоконнике, возле букета синих васильков, полное блюдце ярко-красной спелой малины. И я удивился, смутно припоминая, что еще недавно в каком-то саду (в каком?) малина была крошечная и совсем зеленая. Я облизал губы и тихонько высвободил плечо из-под легкого покрывала. И это первое, вероятно, осмысленное мо