Гайдар, Аркадий Петрович
Судьба барабанщика[0] [1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18]
ь... Смотри, Сережа! Огонь... огонь... и еще огонь! - Что ты бормочешь, глупая! - засмеялся я. - Ну хорошо, я буду командиром батареи, а потом я буду тяжело ранен... - Но ты же выздоровеешь, - уверенно подсказала Нина. - Ну хорошо, а потом? - А потом? - Нина улыбнулась. - А потом... потом... Посмотри, Сережа, наши шары над головой запутались. Я вынул нож, обрезал концы бечевок и взял оба шара в руки. - Гляди, Нина: голубой шар - это ты, красный - это я. Раз, два... полетели!.. Шары вздрогнули и рванулись к огненному небу. - Не жалей, - сказал я, - им там хорошо будет. Смотри, Нина, ты летишь, а я тебя догоняю. Вот догнал! - Но ты сейчас зацепишься за антенну! Правей лети, глупый, правее! Сережа! Почему это я лечу прямо, а ты все крутишься да крутишься? - Ничего не кручусь. Это ты сама вертишься и все куда-то от меня вбок да вбок. Вот погоди, нарвешься на ракету и сгоришь. Ага, испугалась?! Небо еще раз ослепительно вспыхнуло, и нам хорошо было видно, как два наших шарика дружно мчались в заоблачную высь... Ракеты погасли. Стало темно. Потом зажглись огни фонарей, и при их свете мы увидали совсем неподалеку от нас сестру Нины Зинаиду и всю их компанию. Пора было расставаться. - Нина, - спросил я медленно и обдумывая каждое слово, - можно, я изредка буду тебе звонить? - Звони! - сказала она. - Дай карандаш, я запишу тебе наш телефон. У нас теперь новый. Я дал. - Нина, - спросил я, - а если подойдет к телефону твой отец и спросит, кто звонит? То сказать как? - Так и скажи, что ты звонишь. Она подумала и уже твердо добавила: - Да, да, так и скажи! Отец Валентину не любит, но о тебе он всегда спрашивает. Вот она попрощалась, побежала к сестре, и, по-видимому, между ними сейчас же вспыхнул спор: кто от кого потерялся. Потом, обнявшись, они пошли по аллее к выходу. Сверкнули еще раз золотые звездочки на ее черном платье, и она исчезла. ...Ей тогда было тринадцать - четырнадцатый, и она училась в шестом классе двадцать четвертой школы. Ее отец, Платон Половцев, инженер, был старым другом моего отца. Когда отца арестовали, он сначала не хотел этому верить. Звонил нам по телефону и обнадеживал, что все это, наверное, ошибка. Когда же выяснилось, что никакой ошибки нет, он помрачнел, снял, говорят, со своего стола фотографию, где, опираясь на эфесы сабель, стояли они с отцом возле развалин какого-то польского замка, и что-то перестал к нам звонить и ходить с Ниной в гости. Да, он не любил Валентину. И он осуждал отца. Я не сержусь на него. Он прямой, высокий с потертым орденом на полувоенном френче. Слава его скромна и высока. Он дорожил своим честным именем, которое пронес через нужду, войны, революцию... И на что ему была нужна дружба с ворами! Во дворе мне сказали, что прачка приходила два раза. Белье оставила у дворника, дяди Николая, а за деньгами (пятнадцать рублей) придет завтра после обеда. Я хотел поставить чайник - керосину не было. Хлеба тоже, денег тоже. Но мне на все наплевать было в этот вечер. Я бухнулся в постель и, не раздеваясь, заснул крепко. Утром как будто кто-то подошел и сильно тряхнул мою кровать. Я вскочил - никого не было. Это будила меня моя беда. Нужно было где-то доставать денег. Но где? Что я, рабочий, служащий или хотя бы дворник, как дядя Николай, который, глядишь, тому дров наколол, тому ведро вынес, тому ковер вытряхнул?.. Однако, зажмурив глаза, я упорно твердил только одно: "Достать, достать... все равно достать!" Надо было выкупить фотоаппарат, продать его тут же рядом в скупочный магазин, отдать деньги прачке, а на остаток начинать жить по-новому. Но где взять тридцать рублей на выкуп? И сразу же: "А что же такое, если не деньги, лежит в запертом ящике письменного стола?" Конечно, догадливая Валентина не все взяла с собой на Кавказ, а, наверное, часть оставила дома, для того чтобы осталось на первые расходы по возвращении. Тогда будет все хорошо. Тогда я подберу ключ, возьму тридцатку, выкуплю аппарат, продам его, отдам деньги прачке, тридцатку положу обратно в ящик, а на остаток буду жить скромно и тихо, дожидаясь того времени, когда меня заберут в лагерь. Ну, до чего же все просто и замечательно! Но так как, конечно, ничего замечательного в том, чтобы лезть за деньгами в чужой ящик, не было, то остатки совести, которые слабо барахтались где-то в моем сердце, подняли тихий шум и вой. Я же грозно прикрикнул на них и опрометью бросился к дворнику, дяде Николаю, доставать напильник. - Зачем тебе напильник? - недоверчиво спросил дворник. - Все хулиганство! Вечор тоже мальчишка из шестнадцатой квартиры попросил -отвертку, а сам, чертяка, чужой ящик для писем развинтил, котенка туда сунул, да и заделал обратно. Жиличка пошла газеты вынимать, а котенок орет, мяучит. Газету исцарапал да полтелеграммы изодрал от страха. Насилу разобрали. Не то в телеграмме "приезжай", не то "не приезжай", не то "подожди езжать, сам приеду". - Мне, дядя Николай, такими глупостями заниматься некогда, - сказал я. - У меня радиоприемник сломался. Ну вот... там подточить надо. - То-то, глупостями не заниматься! Что это к нам во двор этот прощелыга Юрка зачастил? Ты, парень, смотри! Тут хорошего дела не будет. Возьми напильник в ящике. Да белье захвати. Вон за шкапом узел. Прачка в обед за деньгами прийти обещалась. Отец-то ничего не пишет? - Пишет! - схватив напильник и взваливая на плечи узел, ответил я. - Он, дядя Николай, все что-то там взрывает... грохает... Я, дядя Николай, расскажу потом, а сейчас некогда. Отовсюду, где только мог, я собрал старые ключи и, отложив два, взялся за дело. Работал я долго и упрямо. Испортил один ключ, принялся за второй. Изредка только отрывался, чтобы напиться из-под крана. Пот выступал на лбу, пальцы были исцарапаны, измазаны опилками и ржавчиной. Я прикладывал глаз к замочной скважине, ползал на коленях, освещал ее огнем спички, смазывал замок из масленки от швейной машины, но он упирался, как заколдованный. И вдруг - крак! И я почувствовал, как ключ туго, со скрежетом, но все же поворачивается. Я остановился перевести дух. Отодвинул табуретку, собрал и выбросил в ведро мусор, опилки, сполоснул грязные, замасленные руки и только тогда вернулся к ящику. Дзинь! Готово! Выдернул ящик, приподнял газетную бумагу и увидел черный, тускло поблескивающий от смазки боевой браунинг. Я вынул его - он был холодный, будто только что с ледника. На левой половине его рубчатой рукоятки небольшой кусочек был выщерблен. Я вынул обойму; в ней было шесть патронов, седьмого недоставало. Я положил браунинг на полотенце и стал перерывать ящик. Никаких денег там не было. Злоба и отчаяние охватили меня разом. Полдня я старался, бился, потратил столько драгоценного времени - и нашел совсем we то, что мне было надо. Я сунул браунинг на прежнее место, закрыл газетой и задвинул ящик. Новое дело! В обратную сторону ключ не поворачивался, и замок не закрывался. Мало того! Вынуть ключ из скважины было теперь невозможно, и он торчал, бросаясь в глаза сразу же от дверей. Я вставил в ушко ключа напильник и стал, как рычагом, надавливать. Кажется, поддается! Крак - и ушко сломалось; теперь еще хуже! Из замочной скважины торчал острый безобразный обломок. В бешенстве ударил я каблуком по ящику, лег на кровать и заплакал. Вдруг знакомый протяжный вой донесся из глубины двора через форточку. Это уныло кричал старьевщик. Я вскочил и распахнул окно. Во дворе, кроме маленьких ребятишек, никого не было. Молча поманил я рукой старьевщика, и, пока он отыскивал вход, пока поднимался, я озирался по сторонам, прикидывал, что бы это такое ему продать. Вон старые брюки. Вон куртка - локоть порван. А если прибавить коньки? До зимы долго. Вон рубашка - все равно рукава мне коротки. Футбольный мяч! Наплевать... теперь не до игры. Я свалил все в одну кучу, вытер слезы и кинулся на звонок. Вошел старьевщик. Цепкими руками он ловко перерыл всю кучу, равнодушно откинул коньки. Крючковатым пальцем для чего-то еще больше надорвал дыру на локте куртки, высморкался и сказал: - Шесть рублей. Как шесть рублей? За такую кучу всего шесть рублей, когда мне надо тридцать? Я попробовал было торговаться. Но он стоял молча и только изредка лениво повторял: - Шесть рублей. Цена хорошая. Тогда я притащил старые валенки, кухонные полотенца, мешок из-под картошки, отцовские сандалии, наушники от радиоприемника и облезлую заячью шапку. Опять так же быстро перебрал он вещи, проткнул пальцем в валенках дыру, отодвинул наушники и сказал: - Пять рублей! Как пять рублей? За такую кучу, которая теперь заняла весь угол, - шесть да пять, всего одиннадцать? - Одиннадцать рублей! - вскидывая сумку, сказал старьевщик. - Хочешь - отдавай, нет - пойду дальше. - Постой! - с испугом, который не укрылся от его маленьких жестких глаз, сказал я. - Ты погоди, я сейчас еще... Я пошел в соседнюю комнату. Старье больше не подвертывалось, и я раскрыл платяной шкап. Сразу же на глаза мне попалась серо-коричневая меховая горжетка Валентины. Что это был за мех, я не знал. Но я уже несколько раз слышал, что она чем-то Валентине не нравится. Я сдернул ее с крючка. Она была пушистая, легкая и под лучами солнца чуть серебрилась. Стараясь, насколько возможно, быть спокойным, я вынес горжетку и