Гайдар, Аркадий Петрович
Судьба барабанщика[0] [1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18]
хорошо видел, что он не читает, а исподлобья, но зорко смотрит в сторону пассажира. Я помялся и пожелал старику Якову спокойной ночи. Тогда он легонько охнул и тихим злым голосом попросил меня передать дяде, чтобы тот вместо негодной, черной, прислал обыкновенную походную грелку, наполненную водой до половины. Я удивился и хотел переспросить, но вместо ответа старик Яков молча показал мне кулак. Обиженный и слегка напуганный, я вернулся и передал дяде эту просьбу. Дядя насупился, негромко кого-то выругал, полез к себе в сумку, достал небольшой сверток и тотчас же вышел, должно быть к проводнику за водой. Вскоре он вызвал меня на площадку. Взгляд его был строг, а круглые глаза прищурены. - Возьми, - сказал он, протягивая мне серую холщовую сумочку, затянутую сверху резиновым шнуром. - Возьми эту грелку и отнеси. Понял? - Он сжал мне руку. - Понял? - повторил дядя. - Иди и помни, о чем мы с тобой перед отъездом говорили. Голос у дяди был тих и строг, говорил он теперь коротко, без всяких смешков и прибауток. Рука моя дрожала. Дядя заметил это, потрепал меня за подбородок и легонько подтолкнул. - Иди, - сказал он, - делай, как тебе приказано, и тогда все будет хорошо. Я пошел. По пути я прощупал сумочку: внутри нее что-то скрипнуло и зашуршало; грелка была холодная, по-видимому, кожаная, и вместо воды набита бумагой. Я постучался и вошел в купе. Незнакомый пассажир сидел у столика, низко склонившись над книгой. Старик Яков читал, откинувшись почти к самой стенке. Он схватил грелку, легонько застонал, положил ее себе на живот и закрыл полами пиджака. Я вышел и в тамбуре остановился. Окно было распахнуто. Ни луны, ни звезд не было. Ветер бил мне в горячее лицо. Вагон дрожал, и резко, как выстрелы, стучала снаружи какая-то железка. "Куда это мы мчимся? - глотая воздух, подумал я. - Рита-та-та! Трата-та! Поехали! Эх, поехали! Эх, кажется, далеко поехали!" - Ну? - спросил, встречая меня, дядя. - Все сделано, - тихо ответил я. - Хорошо. Садись, отдохни. Хочешь есть - вон на столе колбаса, булка, яблоки. От колбасы я отказался, яблоко взял и съел сразу. - Вы бы мальчика спать уложили, - посоветовала старушка. - Мальчонка за день намотался. Глаза, я смотрю, красные. - Ну, что за красные! - ответил ей дядя. - Это просто так: пыль, тени. Вот скоро будет станция, и он перейдет ночевать к старику Якову. Старик без присмотра - дитя: то ему воды, то грелку. А с начальником поезда я уже договорился. - С умным человеком отчего не договориться, - вздохнула старушка. - А у меня сын Володька, бывало, говорит, говорит. Эх, говорит, мама, никак мы с тобой не договоримся!.. Так самовольно на Камчатку и уехал. Теперь там, шалопай, капитаном, что ли. Старушка улыбнулась и стала раскладывать постель, а я подозрительно посмотрел на дядю: что это еще затевается? В какой вагон? Какие грелки? Мимо нашего купе то и дело проходили в ресторан люди. Вагон покачивало, все пошатывались и хватались за стены. Я сел в уголок, пригрелся и задумался. Как странно! Давно ли все было не так! Били часы. Кричал радиоприемник. Наступало утро. Шумела школа, гудела улица, и гремел барабан. Четвертый наш отряд выбегал на площадку строиться. И уж непременно кто-то там кричит и дразнит: Сергей-барабанщик, Солдатский обманщик, Что ты бьешь в барабан? Еще спит капитан. "Но! Но! - говорю я. - Не подходи ближе, а то пробью по спине зорю палками". Ту-у! - взревел вдруг паровоз. Вагон рвануло так, что я едва не свалился с лавки; жестяной чайник слетел на пол, заскрежетали тормоза, и пассажиры в страхе бросились к окнам. Вскочил в купе встревоженный дядя. С фонарями в руках проводники кинулись к площадкам. Паровоз беспрерывно гудел. Стоп! Стали. Сквозь окна не видно было ни огонька, ни звездочки. И было непонятно, стоим ли мы в лесу или в поле. Все толпились и спрашивали друг друга: что случилось? Не задавило ли кого? Не выбросился ли кто из поезда? Не мчится ли на нас встречный? Но вот паровоз опять загудел, что-то защелкало, зашипело, и мы тихо тронулись. - Успокойтесь, граждане! - унылым голосом закричал проводник. - Это какой-нибудь пьяный шел из ресторана, да и рванул тормоз. Эх, люди, люди! - Напьются и безобразят! - вздохнул дядя. - Сходи, Сергей, к старику Якову. Старик больной, нервный. Да узнай заодно, не переменить ли ему воду в грелке. Я сурово взглянул на него: не ври, дядя! И молча пошел. И вдруг по пути я вспомнил то знакомое лицо артиста, что мелькнуло передо мной на платформе в Серпухове. Отчего-то мне стало не по себе. Я постучался в дверь пятого купе. Откинувшись спиной почти совсем к стенке, старик Яков лежал, полузакрыв глаза. На полу валялись спички, окурки, и повсюду пахло валерьянкой. Очевидно, и мягкий вагон тряхнуло здорово. Я спросил у старика Якова, как он себя чувствует и не пора ли переменить грелку. - Пора! Давно пора! - сердито сказал он, раскрыл полы пиджака и передал мне холщовый мешочек. - Мальчик! - не отрывая глаз от книги, попросил меня пассажир. - Будешь проходить, скажи проводнику, чтобы он пришел прибраться. - Да, да! - болезненным голосом подтвердил Яков. - Попроси, милый! "Милый"? Хорош "милый"! Он так вцепился в мою руку и так угрожающе замотал плешивой головой, что можно было подумать, будто с ним вот-вот случится припадок. Я выскочил в коридор и остановился. Что это все такое? Что означают эти выпученные глаза и перекошенные губы? А я вот возьму крикну проводника да еще передам ему и эту сумку! Проводник как раз шел в вагон и остановился, вытирая тряпкой стекла. "Сказать или не сказать"? - Молодой человек, - спросил вдруг проводник, - что вы здесь все время ходите? У вас билет в жестком, а здесь мягкий. - Да, - пробормотал я, - но мне же нужно... и они меня посылают. - Я не знаю, что вам нужно, - перебил меня проводник, - а мне нужно, чтобы в мои купе посторонние пассажиры не ходили. Что это вы взад-вперед носите? "Поздно! - испугался я. - Теперь уже говорить поздно... Смотри, берегись, осторожней!.." - Да, - вздрагивающим голосом ответил я, - но в пятом купе у меня больной дядя, и ему нужно менять воду в грелке. - Так давайте мне сюда эту грелку, - протянул руку проводник, - для больного старика я и сам это сделаю. - Но ему уже больше не нужно, - пряча холщовую сумку за спину, в страхе ответил я. - У него уже совсем прошло! - Ну, не нужно, так и не нужно! - опять принимаясь вытирать стекла, проворчал проводник. - А ходить вы сюда больше не ходите. Мне бы не жалко, но за это и нас контролеры греют. Потный и красный, проскочил я на площадку своего вагона. Дядя вырвал у меня сумку, сунул в нее руку и, даже не глядя, понял, что все было так, как ему надо. - Молодец! - тихо похвалил меня он. - Талант! Капабланка! И странно! То ли давно уж меня никто не хвалил, но я вдруг обрадовался этой похвале. В одно мгновение решил я, что все пустяки: и мои недавние размышления и подозрения, и что я на самом деле молодец, отважный, находчивый, ловкий. Я торопливо рассказал дяде, как было дело, что сказал мне пассажир, как мигнул мне старик Яков и как увернулся я от подозрительного проводника. - Герой! - с восхищением сказал дядя. - Геркулес! Гений! - Он посмотрел на часы. - Идем, через пять минут станция. - И тогда что? - И тогда все! Иди забирай вещи. Поезд уже гудел; застучали стрелочные крестовины. Проводник с фонарем пошел налево, к выходу. Мы взяли сумки. Изо всего купе не спала только одна старушка. Дядя пожелал ей счастливого пути. Мы вышли в коридор и прошли к площадке. Здесь дядя вынул из кармана ключ, открыл дверь, мы соскочили на противоположную от вокзала сторону и, смешавшись с людьми, пошли вдоль состава. У кого-то дядя спросил, где уборная. Нам показали на самом конце перрона маленькую грязноватую каменушку, Мы подошли к ней и остановились. Через минуту туда же, без шляпы и без чемодана, подбежал совершенно здоровехонький старик Яков. Здесь друзья обнялись, как будто не видались полгода. Поезд свистнул и умчался. А мы заторопились прочь с вокзала, потому что с первой же остановки могла прийти розыскная телеграмма. А мой дядя и его знаменитый друг, как я тогда подумал, были, вероятно, отъявленные мошенники. Много ли добра было в желтой сумке, которую старик Яков подменил у пассажира во время переполоха с внезапной остановкой поезда (тормоз рванул, конечно, дядя), - этого мне они не сказали. Но помню я, что на следующее утро лица их были совсем не веселы. Помню я, как на зеленом пустыре за какой-то станцией был между дядей и стариком Яковом крупный спор. О чем? Не знаю. Потом хмуро и молча сидели они, что-то обдумывая, в маленькой чайной. Потом понял я, что старые друзья эти снова помирились. Долго и оживленно разговаривали и все поглядывали в мою сторону, из чего я понял, что разговор у них идет обо мне. Наконец они подозвали меня. Стал меня дядя вдруг хвалить и сказал мне, что я должен быть спокоен и тверд, потому что счастье мое лежит уже не за горами. Слушать все это было очень радостно, если бы не смутное подозрение, что дела наши странные еще не окончены. Но вдруг, где-то на станции Липецк, к огромной моей радости, распрощался и отстал от нас старик Яков. И тут я вздохнул свободно, уснул крепко, а проснулся в купе вагона уже тогда, когда ярким тепл