Гайдар, Аркадий Петрович
Школа .[0] [1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20] [21] [22] [23] [24] [25] [26] [27] [28] [29] [30] [31] [32] [33] [34] [35] [36] [37]
чем все эти ораторы и соседи. Какие у тебя соседи? Монахи, выездновские лабазники, купцы, божьи странники, базарные мясники да мелкие обыватели. Ведь в том-то и беда, что среди соседей твоих редко-редко стоящего человека найдешь. Мы всю эту ораву и не агитируем даже. Пусть перед ними эти краснорубахие пустозвоны рассыпаются. Нам здесь времени тратить нечего, потому что монахи да лабазники все равно нашими помощниками не будут! Ты погоди, вот я тебя сведу, куда мы на митинги ходим. В бараки к раненым, в казармы к солдатам, на вокзал, в деревни. Ты вот там послушай! А тут - нашел судей... Соседи! Галка рассмеялся. Отца Тимки Штукина освободили еще в начале революции, но прежнего места ему не возвратили, и церковный староста Синюгин приказал ему немедленно освободить сторожку для вновь нанятого человека. Никто из купцов не хотел принимать сторожа на работу. Ткнулся он к одному, к другому - нет ли места истопника или дворника, - ничего не вышло. Синюгин, так тот прямо заявил: - Я русской армии помогаю. Тысячу рублей на Красный Крест пожертвовал да одних подарков, флажков и портретов Александра Федоровича Керенского больше чем на две сотни в лазареты роздал, а ты дезертиров разводишь. Нет у меня для тебя места. Не стерпел сторож и ответил: - Покорно вас благодарю за такие слова. А только дозвольте вам заметить, что ни флажками, ни портретами вы не откупитесь, придет и на вас управа. И ты на меня не гикай! - рассердился внезапно дядя Федор. - Ты думаешь, пузо нарастил, телескоп завел, крокодила говядиной кормишь - так ты царь и бог? Погоди, послушай-ка лучше, что на твоих фабриках народ поговаривает. Ударили, мол, да мало, не дать ли подбавки? - Я тебя... я тебя упеку! - забормотал ошеломленный Синюгин. - Вон оно что!.. Я на тебя жалобу... У меня завод на армию работает. Меня и теперешнее начальство ценит, а ты... Пошел вон отсюда! Сторож надел шапку и вышел. - Революцию устроили... Вся сволочь на прежнем месте. И упрекает еще, когда он и с воинским начальником и в городской думе. Разве же на них, толсторожих, такую революцию надо? На них с гвоздями надо, чтобы продрало. Патриот... - бурчал он, шагая по улицам. - На гнилых сапогах тысячи нажил. Сына-то своего откупил от службы. Воинскому триста сунул да госпитальному доктору пятьсот - сам, пьяный, хвастался. Все вы хороши чужими руками воевать. Портреты Александра Федоровича купил. Взять бы вас да с вашим Александром Федоровичем - на одну осину! Дождались свободы... С праздничком вас Христовым! Все точно перебесились. Только и было слышно: "Керенский, Керенский..." В каждом номере газеты были помещены его портреты: "Керенский говорит речь", "Население устилает путь Керенского цветами", "Восторженная толпа женщин несет Керенского на руках". Член арзамасской городской думы Феофанов ездил по делам в Москву и за руку поздоровался с Керенским. За Феофановым табунами бегали. - Да неужели же так и поздоровался? - Так и поздоровался, - гордо отвечал Феофанов. - Прямо за руку? - Прямо за правую руку, да потряс еще. - Вот! - раздавался кругом взволнованный шепот. - Царь бы ни за что не поздоровался, а Керенский поздоровался. К нему тысячи людей за день приходят, и со всеми он за руку, а раньше бы... - Раньше был царизм... - Ясно... А теперь свобода. - Ура! Ура! Да здравствует свобода!.. Да здравствует Керенский!.. Послать ему приветственную телеграмму. Надо сказать, что к этому времени каждая десятая телеграмма, проходившая через почтовую контору, была приветственной и адресованной Керенскому. Посылали с митингов, с училищных собраний, с заседаний церковного совета, от думы, от общества хоругвеносцев - ну, положительно отовсюду, где собиралось несколько человек, посылалась приветственная телеграмма. Однажды пошли слухи о том, что от арзамасского общества любителей куроводства "дорогому вождю" не было послано ни одной телеграммы. В местной еженедельной газетке появилось негодующее опровержение председателя общества Офендулина. Офендулин прямо утверждал, что слухи эти - злостная клевета. Было послано целых две телеграммы, причем в особой сноске редакция удостоверяла, что в подтверждение своего опровержения уважаемый М.Я.Офендулин представил "оказавшиеся в надлежащем порядке квитанции почтово-телеграфной конторы". Прошло несколько месяцев с тех пор, как я встретился с Галкой. На Сальниковой улице, рядом с огромным зданием духовного училища, стоял маленький, окруженный садиком домик. Обыватели, проходя мимо его распахнутых окон, через которые виднелись окутанные махорочным дымом лица, прибавляли шагу и, удалившись на квартал, злобно сплевывали: - Заседают провокаторы! Здесь находился клуб большевиков. Большевиков в городе было всего человек двадцать, но домик всегда был набит до отказа. Вход в него был открыт для всех, но главными завсегдатаями здесь были солдаты из госпиталя, пленные австрийцы и рабочие кожевенной и кошмовальной фабрик. Почти все свободное время проводил там и я. Сначала я ходил туда с Галкой из любопытства, потом по привычке, потом втянуло, завертело и ошарашило. Точно очистки картофеля под острым ножом, вылетала вся шелуха, которой до сих пор была забита моя голова. Наши большевики не выступали на церковных диспутах и на митингах среди краснорядцев - они собирали толпы у бараков, за городом и в измученных войной деревнях. Помню, однажды в Каменке был митинг. - Пойдем обязательно! Схватка будет. От эсеров сам Кругликов выступит. А знаешь, как он поет, - заслушаешься, - сказал мне Галка. - В Ивановском после его речи нам, не разобравшись, сначала чуть было по шее мужики не наклали. - Пойдемте, - обрадовался я. - Вы чего, Семен Иванович, никогда с собой свой револьвер не берете? Всегда он у вас где попало: то в табак засунете, а вчера я его у вас в хлебнице видел. У меня мой так всегда со мной. Я даже, когда спать ложусь, под подушку его кладу. Галка засмеялся, и борода его, засыпанная махоркой, заколыхалась. - Мальчуган! - сказал он. - Ежели теперь в случае неудачи мне просто шею набьют, то попробуй вынуть револьвер, тогда, пожалуй, и костей не соберешь! Придет время, и мы возьмемся за револьверы, а пока наше лучшее оружие - слово. Баскаков сегодня от наших выступать будет. - Что вы! - удивился я. - Баскаков вовсе плохо говорит. Он и фразы-то с трудом подбирает. У него от слова до слова пообедать можно. - Это он здесь, а ты послушай, как он на митингах разговаривает. Дорога в Каменку пролегала через старый, подгнивший мост, мимо покрытых еще не скошенной травой заливных лугов и мимо мелких протоков, заросших высоким густым камышом. Тянулись из города крестьянские подводы. Шли с базара босоногие бабы с пустыми кринками из-под молока. Мы не торопились, но, когда нас обогнала пролетка, до отказа набитая эсерами, мы прибавили шагу. По широким улицам со всех концов двигались к площади кучки мужиков из соседних селений. Митинг еще не начинался, но гомон и шум слышны были издалека. В толпе я увидел Федьку. Он шнырял взад-вперед и совал проходившим какие-то листовки. Заметив меня, он подбежал: - Эгей! И ты пришел... Ух, сегодня и весело будет! На вот, возьми пачку и помогай раздавать. Он сунул мне десяток листовок. Я развернул одну - листовки были эсеровские, за войну до победы и против дезертирства. Я протянул пачку обратно: - Нет, Федька, я не буду раздавать такие листовки. Раздавай сам, когда хочешь. Федька плюнул: - Дурак ты... Ты что, тоже с ними? - И он мотнул головой в сторону проходивших Галки и Баскакова. - Тоже хорош... Нечего сказать. А я-то еще на тебя надеялся! И, презрительно пожав плечами, Федька исчез в толпе "Он на меня надеялся, - усмехнулся я. - Что у меня своей головы, что ли, нет?" - До победы... - услышал я рядом с собой негромкий голос. Обернувшись, я увидел рябого мужичка без шапки. Он был босиком, в одной руке держал листовку, в другой - разорванную уздечку. Должно быть, он был занят починкой и вышел из избы послушать, о чем будет говорить народ. - До победы... ишь ты! - как бы с удивлением повторил он и обвел толпу недоумевающим взглядом. Покачал головой, сел на завалинку и, тыкая пальцем в листовку, прокричал на ухо сидевшему рядом глухому старику: - Опять до победы... С четырнадцатого года - и все до победы. Как же это выходит, дедушка Прохор? Выкатили на середину площади телегу. Влез неизвестно кем выбранный председатель - маленький, вертлявый человечек - и прокричал: - Граждане! Объявляю митинг открытым. Слово для доклада о Временном правительстве, о войне и текущих моментах предоставляется социалисту-революционеру товарищу Кругликову. Председатель соскочил с телеги. С минуту на "трибуне" никого не было. Вдруг разом вскочил, стал во весь рост и поднял руку Кругликов. Гул умолк. - Граждане великой свободной России! От имени партии социалистов-революционеров передаю вам пламенный привет. Кругликов заговорил. Я слушал его, стараясь не проронить ни слова. Он говорил о тех тяжелых условиях, в которых приходится работать Временному правительству. Германцы напирают, фронт трещит, темные силы - немецкие шпионы и большевики - ведут агитацию в пользу Вильгельма. - Был царь Николай, будет Вильгельм. Хотите ли вы опять царя? - спрашивал он. - Нет, хватит! - сотнями голосов от