Гайдар, Аркадий Петрович
Школа .[0] [1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20] [21] [22] [23] [24] [25] [26] [27] [28] [29] [30] [31] [32] [33] [34] [35] [36] [37]
ул за угол и побежал по направлению к кладбищу. На опушке перелеска остановился передохнуть. Бухнулся на ворох теплых сухих листьев и тяжело задышал, то и дело оглядываясь по сторонам, точно опасаясь погони. Рядом протекал тихий, безмолвный ручеек. Вода была чистая, но теплая и пахла водорослями. Не поднимаясь, я зачерпнул горсть воды и выпил, потом положил голову на руки и задумался. Что же теперь делать? Домой возвращаться нельзя, в школу нельзя. Впрочем, домой можно... Спрятать маузер и вернуться. Мать посердится и перестанет когда-нибудь. Сама же виновата - зачем тайком вытащила? А из милиции придут? Сказать, что потерял, - не поверят. Сказать, что чужой, - спросят, чей. Ничего не говорить - как бы еще на самом деле не посадили! Подлец Федька... Подлец! Сквозь редкие деревья опушки виднелся вокзал. У-у-у-у-у! - донеслось оттуда эхо далекого паровозного гудка. Над полотном протянулась волнистая полоса белого пара, и черный, отсюда похожий на жука паровоз медленно выкатился из-за поворота. У-у-у-у-у! - заревел он опять, здороваясь с дружески протянутой лапой семафора. "А что, если..." Я тихонько приподнялся и задумался. И чем больше я думал, тем сильнее и сильнее манил меня вокзал. Звал ревом гудков, протяжно-певучими сигналами путевых будок, почти что ощущаемым запахом горячей нефти и глубиной далекого пути, убегающего к чужим, незнакомым горизонтам. "Уеду в Нижний, - подумал я. - Там найду Галку. Он в Сормове. Он будет рад и оставит меня пока у себя, а дальше будет видно. Все утихнет, и тогда вернусь. А может быть... - и тут что-то изнутри подсказало мне: - может быть, и не вернусь". "Будет так", - с неожиданной для самого себя твердостью решил я и, сознавая всю важность принятого решения, встал; почувствовав себя крепким, большим, сильным, улыбнулся. В Нижний Новгород поезд пришел ночью. Сразу же у вокзала я очутился на большой площади. Под огнями фонарей поблескивали штыки новеньких винтовок, отсвечивали повсюду погоны. С трибуны рыжий бородатый человек говорил солдатам речь о необходимости защищать родину, уверял в неизбежности скорого поражения "проклятых империалистов-немцев". Он поминутно оборачивался в сторону своего соседа - старенького, седого полковника, который каждый раз, как бы удостоверяя правильность заключений рыжего оратора, одобрительно кивал круглой лысой головой. Вид у оратора был измученный, он бил себя растопыренной ладонью, поднимал вверх поочередно то одну, то обе руки. Он обращался к сознательности и совести солдат. Под конец, когда ему показалось, что речь его проникла в гущу серой массы, он взмахнул рукой, так что едва не заехал в ухо испуганно отшатнувшегося полковника, и громко запел "Марсельезу". Несколько десятков разрозненных голосов подхватили мотив, но вся солдатская колонна молчала. Тогда рыжий оратор оборвал на полуслове песню и, бросив шапку оземь, стал слезать с трибуны. Старик полковник постоял еще немного, беспомощно развел руками и, наклонив голову, придерживаясь за перила, полез вниз. Оказывается, маршевый батальон отправляли на германский фронт. До вокзала солдаты пошли с песнями, их закидывали цветами и подарками. Все было благополучно. И уже здесь, на станции, воспользовавшись тем, что благодаря чьей-то нераспорядительности не хватило кипятку в баках и в нескольких вагонах недоставало деревянных нар, солдаты затеяли митинг. Появились не приглашенные командованием ораторы, и, начав с недостачи кипятку, батальон неожиданно пришел к заключению: "Хватит, повоевали, дома хозяйство рушится, помещичья земля не поделена, на фронт идти не хотим!" Загорелись костры, запахло смолой расщепленных досок, махоркой, сушеной рыбой, сваленной штабелями на соседних пристанях, и свежим волжским ветром. Так мимо огней, мимо винтовок, мимо возбужденных солдат, кричавших ораторов, растерянно-озлобленных офицеров я, взволнованный и радостный, зашагал в темноту незнакомых привокзальных улиц. Первый же прохожий, которого я спросил о том, как пройти в Сормово, ответил мне удивленно: - В Сормово, милый человек, отсюда никак пройти невозможно. В Сормово отсюда на пароходах ездят. Заплатил полтинник - и садись, а сейчас до утра никаких пароходов нету. Тогда побродив еще немного, я забрался в один из пустых ящиков, сваленных грудами у какого-то забора, и решил переждать до рассвета. Вскоре заснул. Разбудила меня песня. Работали грузчики - поднимали скопом что-то тяжелое. Э-эй, ребятушки, да дружно! - заводил запевала надорванным, но приятным тенором. Остальные враз подхватывали резкими, надорванными голосами: По-оста-раться еще нужно. Что-то двинулось, треснуло и заскрипело. И-э-эх... начать-то мы начали. А всю сволочь не скачали. Я высунул голову. Как муравьи, облепившие кусок ржаного хлеба, со всех сторон окружили грузчики огромную ржавую лебедку и по положенным наискосок рельсам втаскивали ее на платформу. Опять невидимый в куче запевала завел: И-э-эх... прогнали мы Николку, И-э-эх... да что-то мало толку! Опять хрустнуло. А не подняться ли народу, Чтоб Сашку за ноги да в воду! Лязгнуло, грохнуло. Лебедка тяжело села на крякнувшую платформу. Песня оборвалась, послышались крики, говор и ругательства. "Ну и песня! - подумал я. - Про какого же это Сашку? Да ведь это же про Керенского! У нас бы в Арзамасе за такую песню живо сгребли, а здесь милиционер рядом стоит, отвернулся и как будто бы не слышит". Маленький грязный пароходик давно уже причалил к пристани. Полтинника на билет у меня не было, а возле узкого трапа стояли рыжий контролер и матрос с винтовкой. Я грыз ногти и уныло посматривал на узенькую полоску маслянистой воды, журчавшей между пристанью и бортом парохода. По воде плыли арбузные корки, щепки, обрывки газет и прочая дрянь. "Пойти panne попроситься у контролера? - подумал я. - Совру ему что-нибудь. Вот, мол, скажу, сирота. Приехал к больной бабушке. Пропустите, пожалуйста, проехать до старушки". Маслянистая поверхность мутной воды отразила мое загорелое лицо, подстриженную ежиком крупную голову и крепкую, поблескивавшую медными пуговицами ученическую гимнастерку. Вздохнув, я решил, что сироту надо оставить в покое, потому что сироты с эдакими здоровыми физиономиями доверия не внушают. Читал я в книгах, что некоторые юноши, не имея денег на билет, нанимались на пароход юнгами. Но и этот способ не мог пригодиться здесь, когда всего-то-навсего надо мне было попасть на противоположный берег реки. - Чего стоишь? Подвинься, - услышал я задорный вопрос и увидел невысокого рябого мальчугана. Мальчуган небрежно швырнул на ящик пачку каких-то листовок и быстро вытащил из-под моих ног толстый грязный окурок. - Эх ты, ворона, - сказал он снисходительно. - Окурок-то какой проглядел! Я ответил ему, что на окурки мне наплевать, потому что я не курю, и, в свою очередь, спросил его, что он тут делает. - Я-то? - Тут мальчуган ловко сплюнул, попав прямо в середину проплывавшего мимо полена. - Я листовки раздаю от нашего комитета. - От какого комитета? - Ясно, от какого... от рабочего. Хочешь, помогай раздавать. - Я бы помог, - ответил я, - да мне вот на пароход надо в Сормово, а билета нет. - А что тебе в Сормове? - К дяде приехал. Дядя на заводе работает. - Как же это ты, - укоризненно спросил мальчуган, - едешь к дяде, а полтинником не запасся? - Запасаются загодя, - искренне вырвалось у меня, - а я вот нечаянно собрался и убежал из дому. - Убежа-ал? - Глаза мальчугана с недоверчивым любопытством скользнули по мне. Тут он шмыгнул носом и добавил сочувственно: - То-то, когда вернешься, отец выдерет. - А я не вернусь. И потом, у меня нет отца. Отца у меня еще в царское время убили. У меня отец большевик был. - И у меня большевик, - быстро заговорил мальчуган, - только у меня живой. У меня, брат, такой отец, что на все Сормово первый человек! Хоть кого хочешь спроси: "Где живет Павел Корчагин?" - всякий тебе ответит: "А это в комитете... На Варихе, на заводе Тер-Акопова". Вот какой у меня человек отец! Тут мальчуган отшвырнул окурок и, поддернув сползавшие штаны, нырнул куда-то в толпу, оставив листовки возле меня. Я поднял одну. В листовке было написано, что Керенский - изменник, готовит соглашение с контрреволюционным генералом Корниловым. Листовка открыто призывала свергнуть Временное правительство и провозгласить Советскую власть. Резкий тон листовки поразил меня еще больше, чем озорная песня грузчиков. Откуда-то из-за бочек с селедками вынырнул запыхавшийся мальчуган и еще на бегу крикнул мне: - Нету, брат! - Кого нету? - не понял я. - Полтинника нету. Тут Симона Котылкина из наших увидал. Нету, говорит. - Да зачем тебе полтинник? - А тебе-то! - Он с удивлением посмотрел на меня. - Ты бы купил билет, а в Сормове взял у дяди и отдал бы: я, чай, тоже сормовский. Он повертелся, опять исчез куда-то и опять вскоре вернулся. - Ну, брат, мы и так обойдемся. Возьми вот мои листовки и кати прямо на пароход. Видишь, там матрос стоит с винтовкой? Это Сурков Пашка. Ты, когда проходить по сходням будешь, повернись к матросу и скажи: с листовками, мол,