Гайдар, Аркадий Петрович
Школа .[0] [1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20] [21] [22] [23] [24] [25] [26] [27] [28] [29] [30] [31] [32] [33] [34] [35] [36] [37]
авоза. Наступала ночь. Я устал, был голоден и исцарапан. Нужно было думать о ночлеге. Выбрав укромное сухое местечко под кустом, положил под голову чурбан и лег. Усталость начала сказываться. Щеки горели, и побаливала прокушенная собакой нога. "Засну, - решил я. - Сейчас ночь, никто меня здесь не найдет. Я устал... засну, а утром что-нибудь придумаю". Засыпая, вспомнил Арзамас, пруд, нашу войну на плотах, свою кровать со старым теплым одеялом. Еще вспомнил, как мы с Федькой наловили голубей и изжарили их на Федькиной сковороде. Потом тайком съели. Голуби были такие вкусные... По верхушкам деревьев засвистел ветер. Пусто и страшно показалось мне в лесу. Теплым, душистым, как жирный праздничный пирог, всплыл в моем воображении прежний Арзамас. Я крепче натянул на голову воротник и почувствовал, как непрошеная слеза скатилась по щеке. Я все-таки не плакал. В эту ночь, коченея от холода, я вскакивал, бегал по полянке, пробовал залезть на березу и, чтобы разогреться, начинал даже танцевать. Отогревшись, ложился опять и через некоторое время, когда лесные туманы забирали у меня тепло, вскакивал вновь. Опять взошло солнце, и стало тепло; затенькали пичужки, и приветливо закричали с неба веселые вереницы весенних журавлей. Я уже улыбался и радовался тому, что ночь прошла и не было больше никаких пасмурных мыслей, кроме разве одной - где бы достать поесть. Не успел я пройти и двухсот шагов, как услышал гогот гусей, хрюканье свиньи и сквозь листву увидел зеленую крышу одинокого хутора. "Подкрадусь, - решил я. - Посмотрю, если нет ничего подозрительного, спрошу дорогу и попрошу немного поесть". Встал за кустом бузины. Было тихо. Людей не было видно, из трубы шел легкий дымок. Стайка гусей вперевалку направлялась в мою сторону. Легкий хруст обломанной веточки раздался сбоку от меня. Ноги разом напряглись, и я повернул голову. Но тотчас же испуг мой сменился удивлением. Из-за куста, в десяти шагах в стороне, на меня пристально смотрели глаза притаившегося там человека. Человек этот не был, очевидно, хозяином хутора, потому что сам спрятался за ветки и следил за двором. Так поглядели мы один на другого внимательно, настороженно, как два хищника, встретившихся на охоте за одной и той же добычей. Потом по молчаливому соглашению завернули подальше в чащу и подошли один к другому. Он был одного роста со мной. На мой взгляд, ему было лет семнадцать. Черная суконная тужурка плотно обхватывала его крепкую мускулистую фигуру, но на ней не было ни одной пуговицы - похоже, что пуговицы были не случайно оторваны, а нарочно срезаны. К его крепким брюкам, заправленным в запачканные глиной хромовые сапоги, пристало несколько сухих травинок. Бледное, измятое лицо с темными впадинами под глазами заставляло думать, что он, вероятно, тоже ночевал в лесу. - Что, - сказал он негромко, кивая головой в сторону хутора, - думаешь туда? - Туда, - ответил я. - А ты? - Не дадут, - проговорил он. - Я видел уже: там трое здоровенных мужиков. Мало ли на что попасть можно. - А тогда как же... Ведь есть-то надо? - Надо, - согласился он. - Только не Христа ради. Нынче милостыню не подают. Ты кто? - спросил он и, не дожидаясь ответа, добавил: - Ладно... Мы и сами достанем. Одному трудно, я пробовал уже, а вдвоем достанем. Тут в кустах гуси бродят, здоровые. - Чужие? Он посмотрел на меня, как бы удивляясь нелепости моего замечания, и добавил тихо: - Нынче чужого ничего нет - нынче все свое. Ты зайди за полянку и гони тихонько гуся на меня, а я за кустом спрячусь. Наметив отбившегося от стайки толстого серого гуся, я преградил ему дорогу. Гусь повернулся и неторопливо пошел прочь, иногда останавливаясь и тыкаясь клювом в землю. Шаг за шагом я подвигался, загоняя его к месту засады. Вот он почти поравнялся с кустом и вдруг, насторожившись, изогнул шею и посмотрел в мою сторону, как бы озадаченный настойчивостью моего преследования. Постояв немного, он решительно направился назад, но тут с быстротою кота, бросающегося за выслеженным воробьем, незнакомец метнулся из-за куста и крепко впился руками в гусиную шею. Птица едва успела крикнуть. Загоготало разом встревоженное стадо, и незнакомец с трепыхавшимся гусем бросился в чащу. Я за ним. Долго гусь еще хлопал крыльями, дергал лапами и, обессиленный, затих только тогда, когда мы очутились в укромном глухом овраге. Тогда незнакомец отшвырнул гуся и, доставая табак, сказал, тяжело дыша: - Хватит... Здесь можно и остановиться. Новый товарищ вынул перочинный нож и стал потрошить гуся, молча и изредка поглядывая в мою сторону. Я набрал хворосту, навалил целую груду и спросил: - Спички есть? - Возьми, - и окровавленными пальцами он осторожно протянул коробок. - Не трать много. Тут я как следует разглядел его. Налет пыли, осевший на коже, не мог скрыть ровной белизны подвижного лица. Когда он говорил, правый уголок его рта чуть вздрагивал и одновременно немного прищуривался левый глаз. Он был старше меня года на два и, по-видимому, сильнее. Пока украденный гусь жарился на вертеле, распространяя вокруг мучительно аппетитный запах, мы лежали на траве. - Курить хочешь? - спросил незнакомец. - Нет, не курю. - Ты в лесу ночевал?.. Холодно, - добавил он, не ожидая ответа. - Ты как сюда попал? Тоже оттуда? - И он махнул рукой в сторону полотна железной дороги. - Оттуда. Я убежал с поезда, когда его остановили. - Документы проверяли? - Нет, - удивился я. - Какие там документы - бандиты напали. - А-а-а... - И он молча запыхтел папироской. - Ты куда пробираешься? - после долгого молчания неожиданно спросил он. - Я на Дон... - начал было я и замолчал. - На До-он? - протянул он, привставая. - Ты... на Дон? Быстрая и недоверчивая улыбка пробежала по его тонким потрескавшимся губам, прищуренные глаза широко раскрылись, но тотчас же потухли, лицо его стало равнодушным, и он опросил лениво: - Что же у тебя там, родные, что ли? - Родные... - ответил я осторожно, потому что почувствовал, как он старается выпытать все обо мне, в сам умышленно остается в тени. Он опять замолчал, повернул на другой бок гуся, с которого скатывались капли шипящего жира, и сказал спокойно: - Я тоже в те места пробираюсь, только не к родным, а в отряд. - К Сиверсу? - чуть не крикнул я, обрадовавшись. Он улыбнулся: - Не к Сиверсу, а к Саблину. - Ну, так это все равно: они же всегда работали почти рядом. Хорошо-то как. Я ведь нарочно сказал тебе, что к родным, я сам к Сиверсу... Нас трое было, только я отбился. Как же ты сюда попал? Он рассказал мне, что учился в Пензе, приехал к дяде-учителю в находившуюся неподалеку отсюда волость, но в волости восстали кулаки, и он еле успел убежать. Уплетая разорванного на части, обгоревшего и пахнувшего дымом гуся, мы долго и дружески болтали с ним. Я был счастлив, что нашел себе товарища. Прибавилось сразу бодрости, и казалось, что теперь вдвоем нетрудно будет выкрутиться из ловушки, в которую мы оба попали. - Ляжем спать, пока солнце, - предложил новый товарищ. - Сейчас хоть выспимся, а то ночью из-за холода глаз не сомкнуть. Мы растянулись на лужайке, и вскоре я задремал. Вероятно, я и уснул бы, если бы не муравей, заползший мне в ноздрю. Я приподнялся и зафыркал. Товарищ уже спал. Ворот его гимнастерки был расстегнут, и на холщовой подкладке я увидел вытисненные черной краской буквы: "Гр. А. К. К. ". "Какое же это училище? - подумал я. -У меня, например, на пряжке пояса буквы А.Р.У., то есть Арзамасское реальное училище. А здесь Гр., потом А. К. К. ". И так я прикидывал и этак - ничего не выходило. "Спрошу, когда проснется", - решил я. После жирной еды мне захотелось пить. Воды поблизости не было, я решил спуститься на дно оврага, где, по моим предположениям, должен был пробегать ручей. Ручей нашел, но из-за вязкого берега подойти к нему было трудно. Я пошел вниз, надеясь разыскать более сухое место. По дну оврага, параллельно течению ручья, пролегала неширокая проселочная дорога. На сырой глине я увидел отпечатки лошадиных подков и свежий конский навоз. Похоже было на то, что утром здесь прогоняли табун. Наклонившись, чтобы поднять выпущенную из рук палочку, я заметил на дороге какую-то блестящую втоптанную в грязь вещичку. Я поднял ее и вытер. Это была сорванная с зацепки жестяная красная звездочка, одна из тех непрочных, грубовато сделанных звездочек, которые красными огоньками горели в восемнадцатом году на папахах красноармейцев, на блузах рабочих и большевиков. "Как она очутилась здесь?" - подумал я, внимательно оглядывая дорогу. И, опять наклонившись, заметил пустую гильзу от трехлинейной винтовки. Позабыв даже напиться, я понесся обратно к оставшемуся товарищу. Товарищ почему-то не спал и стоял возле куста, осматриваясь по сторонам и, по-видимому, разыскивая меня. - Красные! - крикнул я во все горло, подбегая к нему сбоку. Он отпрыгнул согнувшись, как будто сзади него раздался выстрел, и обернулся ко мне с перекошенным от страха лицом. Но, увидев только одного меня, он выпрямился и сказал сердито, пытаясь объяснить свой испуг: - Ч-черт... гаркнул под самое ухо... Я не понял сначала, кто это. - Красные, - гордо повторил я. - Где красные? Откуда? - Сегодня утром проходили. По всей дороге следы от подков, навоз совсем свежий... Гильза стреляная и вот это... - Я протянул ему звездочку. Товарищ облегченно вздохнул