Гайдар, Аркадий Петрович
Школа .[0] [1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20] [21] [22] [23] [24] [25] [26] [27] [28] [29] [30] [31] [32] [33] [34] [35] [36] [37]
ку-кин!.. Куда ты, черт, делся? - Чего, Васька, горланишь? - строго спросил мой конвоир, поравнявшись с кричавшим. - Да Мишку ищу, - рассерженно ответил тот. - Нам сахар на двоих выдали, а ребята говорят, что его с караулом к эшелону вперед отсылают. - Ну и отдаст завтра. - Отдаст, дожидайся! Будет утром чай пить и сопьет зараз. Он на сладкое падкий, черт! Тут говоривший заметил меня и, сразу переменив тон, спросил с любопытством: - Кого это ты, Чубук, поймал? В штаб ведешь? Ну, веди, веди. Там ему покажут. У, сволочь... - неожиданно выругал он меня и сделал движение, как бы намереваясь подтолкнуть меня концом приклада. Но мой конвоир отпихнул его и сказал сердито! - Иди, иди... Тебя тут не касается. Нечего на человека допрежь времени лаять. Вот кобель-то, ей-богу, истинный кобель! Дзянь-динь!.. Дзик-дзак!.. - послышался металлический лязг сбоку. Человек в черной папахе, при шпорах, с блестящим волочившимся палашом, с деревянной кобурой маузера и нагайкой, перекинутой через руку, выводил коня из ворот. Рядом шел горнист с трубой. - Сбор, - сказал человек, занося ногу в стремя. Та-та-ра-та... тэта... - мягко и нежно запела сигнальная труба. - Та-та-та-та-а-а... - Шебалов, - окрикнул мой провожатый, - погодь минутку! Вот до тебя тут человека привел. - На што? - не опуская занесенной в стремя ноги, спросил тот. - Что за человек? - Говорит, что наш... свой, значит... и документы... - Некогда мне, - ответил командир, вскакивая на коня. - Ты, Чубук, и сам грамотный, проверь... Коли свой, так отпусти, пусть идет с богом. - Я никуда не пойду, - заговорил я, испугавшись возможности опять остаться одному. - Я и так два дня один по лесам бегал. Я к вам пришел. И я с вами хочу остаться. - С нами? - как бы удивляясь, переспросил человек в черной папахе. - Да ты, может, нам и не нужен вовсе! - Нужен, - упрямо повторил я. - Куда я один пойду? - А верно ж! Если вправду свой, то куда он один пойдет? - вступился мой конвоир. - Нынче одному здесь прогулки плохие. Ты, Шебалов, не морочь человеку голову, а разберись. Когда врет, так одно дело; а если свой, так нечего от своего отпихиваться. Слазь с жеребца-то, успеешь. - Чубук! - сурово проговорил командир. - Ты как разговариваешь? Кто этак с начальником разговаривает? Я командир или нет? Командир я, спрашиваю? - Факт! - спокойно согласился Чубук. - Ну, так тогда я и без твоих замечаний слезу. Он соскочил с коня, бросил поводья на ограду и, громыхая палашом, направился в избу. Только в избе, при свете сальной коптилки, я разглядел его как следует. Бороды и усов не было. Узкое, худощавое лицо его было коряво. Густые белесоватые брови сходились на переносице, из-под них выглядывала пара добродушных круглых глаз, которые он нарочно щурил, очевидно для того, чтобы придать лицу надлежащую суровость. По тому, как долго он читал мой документ и при этом слегка шевелил губами, я понял, что он не особенно грамотен. Прочитав документ, он протянул его Чубуку и сказал с сомнением: - Ежели не фальшивый документ, то, значит, настоящий. Как ты думаешь, Чубук? - Ага! - спокойно согласился тот, набивая махоркой кривую трубку. - Ну, как ты сюда попал? - спросил командир. Я начал рассказывать горячо и волнуясь, опасаясь, что мне не поверят. Но, по-видимому, мне поверили, потому что, когда я кончил, командир перестал щурить глаза и, опять обращаясь к Чубуку, проговорил добродушно: - А ведь если не врет, то, значит, вправду наш паренек! Как тебе показалось, Чубук? - Угу, - спокойно подтвердил Чубук, выколачивая пепел о подошву сапога. - Ну, так что же мы будем с ним делать-то? - А мы зачислим его в первую роту, и пускай ему Сухарев даст винтовку, которая осталась от убитого Пашки, - подсказал Чубук. Командир подумал, постучал пальцами по столу и приказал серьезно: - Так сведи же его, Чубук, в первую роту и скажи Сухареву, чтобы дал он ему винтовку, которая осталась от убитого Пашки, а также патронов, сколько полагается. Пусть он внесет этого человека в списки нашего революционного отряда. Дзинь-динь!.. Дзик-дзак!.. - лязгнули палаш, шпоры и маузер. Распахнув дверь, командир неторопливо спустился к коню. - Идем, - сказал солидный Чубук и неожиданно потрепал меня по плечу. Снова труба сигналиста мягко, переливчато запела. Громче зафыркали кони, сильней заскрипели подводы. Почувствовав себя необыкновенно счастливым и удачливым, я улыбался, шагая к новым товарищам. Всю ночь мы шли. К утру погрузились в поджидавший нас на каком-то полустанке эшелон. К вечеру прицепили ободранный паровоз, и мы покатили дальше, к югу, на помощь отрядам и рабочим дружинам, боровшимся с захватившими Донбасс немцами, гайдамаками и красновцами. Наш отряд носил гордое название "Особый отряд революционного пролетариата". Бойцов в нем оказалось немного, человек полтораста. Отряд был пеший, но со своей конной разведкой в пятнадцать человек под командой Феди Сырцова. Всем отрядом командовал Шебалов - сапожник, у которого еще пальцы не зажили от порезов дратвой и руки не отмылись от черной краски. Чудной был командир! Относились к нему ребята с уважением, хотя и посмеивались над некоторыми из слабостей. Одной его слабостью была любовь к внешним эффектам: конь был убран красными лентами, шпоры (и где он их только выкопал, в музее, что ли?) были неимоверной длины, изогнутые, с зубцами, - такие я видел только на картинках с изображением средневековых рыцарей; длинный никелированный палаш спускался до земли, а в деревянную покрышку маузера была врезана медная пластинка с вытравленным девизом: "Я умру, но и ты, гад, погибнешь!" Говорили, что дома у него осталась жена и трое ребят. Старший уже сам работает. Дезертировав после Февраля с фронта, он сидел и тачал сапоги, а когда юнкера начали громить Кремль, надел праздничный костюм, чужие, только что сшитые на заказ хромовые сапоги, достал на Арбате у дружинников винтовку и с тех пор, как выражался он, "ударился навек в революцию". Через три дня, не доезжая немного до станции Шахтной, отряд спешно выгрузился Примчался откуда-то молодой парнишка-кавалерист, сунул Шебалову пакет и сказал, улыбаясь, точно сообщая какую-то приятную новость: - А вчера уйму наших немцы у Краюшкова положили. Беда прямо, какая жара была! Отряду была дана задача: минуя разбросанные по деревенькам части противника, зайти в тыл и связаться с действующим отрядом донецких шахтеров Бегичева. - А что же связаться? - недовольно проговорил Шебалов, тыкая пальцем в карту. - Где я тот отряд искать буду? Накося, написали: между Олешкиным и Сосновкой! Ты мне точно место дай, а то "связаться" да еще "между"... Тут Шебалов выругал штабных начальников, которые ни черта не смыслят в деле, а только горазды приказы писать, и велел скликать ротных командиров. Однако, несмотря на ругань по адресу штабников, Шебалов был доволен тем, что получил самостоятельную задачу и не был подчинен какому-нибудь другому, более многочисленному отряду. Командиров было трое: бритый и спокойный чех Галда, хмурый унтер Сухарев и двадцатитрехлетний весельчак, гармонист и плясун, бывший пастух Федя Сырцов. Все они расположились на полянке вокруг карты, посреди плотного кольца обступивших красноармейцев. - Ну, - сказал Шебалов, приподнимая бумагу. - Согласно, значит, полученному мною приказа, приходится нам идти в неприятельский тыл, чтобы действовать вблизи отряда Бегичева, и должны мы выступить сегодня в ночь, минуя и не задевая встречных неприятельских отрядов. Понятно вам это? - Ну, уж и не задевая? Как же это можно, чтобы не задевая? - с хитроватой наивностью спросил Федя Сырцов. - А так и не задевая, - настороженно повернув голову, ответил Шебалов и показал Феде кулак. - Я тебя, черта, знаю... Я тебе задену! Ты у меня смотри, чтоб без фокусов... Значит, в ночь выступаем, - продолжал он. - Подвод никаких, пулемет и патроны на вьюки, чтобы ни шуму, ни грому. Ежели деревенька какая на пути - обходить осторожно, а не рваться до нее, как голодные собаки до падали. Это тебя, Федор, особенно касается... У тебя твои байбаки, ежели хутор хоть в стороне заметят, все им нипочем, так и прут на сметану. - У мине тоже прут, - сознался чех Галда. - У мине прошлый рас расфедчики катку с сирой теста приносиль. Я им говориль: "Защем притащиль сирой?", а они мине говориль: "На огонь пекать будем..." Все рассмеялись, даже Шебалов улыбнулся. - Это за Дебальцовым еще, - засмеялся рядом со мной Васька Шмаков. - Это он про нас жалуется. Мы в разведку ходили, к казаку попали; богатый казак. Как нас из его халупы стеганули из винтовок, ну, да только все равно мы доперли до хутора, смотрим, а там никого уже. Печь топится, квашня на столе. Мы запалили хутор, а квашню с собою забрали; потом вечером на кострах запекли. Вку-усное тесто, сдобное... чистый кулич. - Сожгли хутор? - переспросил я. - Разве ж можно хутор сжигать? - Дочиста, - хладнокровно ответил Васька. - Как же нельзя, раз из него по нас хозяева стрельбу открыли? Они, казаки, вредные. Он богатый, ему што - новый строить начнет, чем гайдамачничать. - А ежели он еще больше обозлится и еще больше за это красных ненавидеть будет? - Больше не будет, - серьезно ответил Васька. - Который богатый, тому больше ненавидеть уже некуда! У нас Петьку Кошкина поймали, так прежде, чем погубить, три дня плетьми тиранили. А ты говоришь - больше... Куда же еще