Гайдар, Аркадий Петрович
Школа .[0] [1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20] [21] [22] [23] [24] [25] [26] [27] [28] [29] [30] [31] [32] [33] [34] [35] [36] [37]
ейн. В качестве зрителей пришли все ребятишки сапожника, моя сестренка и дворовая собачка Волчок, она же Шарик, она же Жучка - звал ее каждый, как хотел. Плот затрещал, заскрипел и тяжело бухнул в воду. Тотчас же раздалось громкое "ура", салют из пугачей, и над дредноутом взвился флаг. Флаг у нас был черный с красными каемками и желтым кругом посредине. Развеваемый слабым теплым ветром, он эффектно затрепыхался, - мы снялись с якорей. Близился закат. Слышалось далекое звяканье бубенцов возвращавшегося стада коз, которых в Арзамасе бесчисленное множество. На дредноуте были я и Федька. Позади нас, на почтительном расстоянии, плыла наша маленькая калитка, предназначенная быть посыльным судном. Наша эскадра медленно, сознавая свою силу, выплыла на середину пруда и продефилировала перед чужими берегами. Тщетно мы вызывали противника и в рупор и сигналами - он не хотел принимать боя и постыдно прятался в бухте под полусгнившей ветлой. В бессильной ярости береговая артиллерия открыла по нашим судам огонь, но мы сразу же поставили себя вне пределов досягаемости орудий противника и спокойно отплыли в свой порт без всякого урона, если не считать легкой контузии картофелиной, полученной в спину Яшкой Цуккерштейном. - О-го-го! - закричали мы уплывая. - Что, слабо вам выйти навстречу? - Подождите! Выйдем, не хвалитесь раньше времени, не испугались! - То-то, оно и видно, что не испугались... Трусы! Немцы несчастные! Мы благополучно вошли в свой порт, бросили якоря и, крепко на цепь закрепив плоты, выскочили на берег. В тот же вечер мы с Федькой чуть не поссорились. Мы не договорились заранее, кто будет командовать флотом. На мое предложение командовать ему посыльным судном Федька ответил презрительным плевком. Тогда я предложил ему, кроме этого, быть начальником порта, начальником береговой артиллерии, а также воздушных сил, как только они у нас появятся. Но даже воздушные силы не соблазнили Федьку, и он упорно стоял на том, что хочет быть адмиралом, а в противном случае пригрозил предаться неприятелю. Тогда, не желая терять ценного помощника, я плюнул и предложил быть адмиралом по очереди: день - он, день - я. На этом мы и порешили. Мы смастерили два лука, запаслись десятком стрел и отправились в перелесок. В запасе у нас было несколько "лягушек". "Лягушками" назывались бумажные трубочки, сложенные в несколько раз, туго перетянутые бечевой и начиненные смесью бертолетовой соли с толченым углем. Мы привязывали "лягушку" к концу стрелы, один натягивал бечеву, другой поджигал у "лягушки" шнур. Тотчас же стрела взвивалась в небо, и "лягушка", разрываясь высоко в воздухе, металась огненными зигзагами, спугивая галок и ворон. Перелесок примыкал к кладбищу. Перелесок был густ, весь изрыт ямами, покрыт маленькими прудами. На тенистых зеленых лужайках цвели желтые кувшинки, куриная слепота и рос папоротник. Вдоволь наигравшись, мы перелезли через каменную стену и очутились в самом отдаленном и глухом углу кладбища. Тишина, нарушаемая только разноголосым щебетом укрывшихся в листве пташек, действовала успокаивающе на наше возбужденное игрой настроение. Пробираясь через пустырь мимо надмогильных холмиков, иногда едва выступавших над землей, мы разговаривали вполголоса. - Смотри, - сказал я Федьке, - сейчас за поворотом начнутся солдатские могилы. На прошлой неделе здесь похоронили Семена Кожевникова из лазарета. Я, Федька, хорошо помню Кожевникова. Еще задолго до войны, когда я был вовсе маленьким, он приходил к моему отцу. Он один раз подарил мне резинку для рогатки. Хорошая была резинка. Только ее потом мать в печку выбросила - будто бы я камешком у Басютиных стекло разбил. - А нет, что ли? - Ну так что ж, что я? Да ведь это же доказать надо было, а то никто не видел, а по одному только подозрению... Какая же это справедливость выходит? Вдруг бы не я разбил, тогда, значит, все равно бы на меня? - Все равно бы, - согласился Федька. - Они, матери, всегда такие. У девчонок ничего не трогают, а как мальчишкину какую игру заметят, так и выбрасывают. У меня мать две стрелы с гвоздем сломала да потом крысу из клетки выкинула. А один раз еще хуже было... Свинтил я шарик пустой. Знаешь, которые на кроватях для украшения привернуты. Мать как раз в церковь ушла. Сижу себе, достал селитры, угля. Ну, думаю, начиню шарик порохом, а потом в перелеске взрыв устрою. И так занялся делом, что и не заметил, как мать сзади очутилась. "Ты зачем, говорит, шар с кровати свернул? Ах ты, проклятый! А я смотрю, куда у меня шары делись?" Да как треснет меня по башке! Хорошо, что отец вступился Спрашивает: "Зачем шар взял?" - "Разве, - отвечаю ему, - не видишь?.. Бомбу делать". Нахмурился он. "Брось, говорит, не балуй этакими вещами, ишь какой террорист выискался!" А сам засмеялся и по голове погладил. - Федька, - сказал я ему спокойно, - а я знаю, что такое террорист. Это - которые бомбы в полицейских бросают и против богатых. А мы, Федька, какие - бедные или богатые? - Средние, - ответил Федька, подумавши. - Чтобы очень бедные, этого тоже не сказать. У нас как отец нашел место, то каждый день обед, а по воскресеньям еще пироги мать стряпает да иной раз компот. Я беда как люблю компот! А ты любишь? - И я люблю. Только я кисель яблочный еще больше люблю. Я тоже так думаю, что средние. Вон у Бебешиных фабрика целая. Я один раз был у ихнего Васьки. У них одной прислуги сколько и лакей! А Ваське отец живую лошадь подарил... пони называется. - У них, конечно, все есть, - согласился Федька, - у них денег очень много. А купец Синюгин вышку над домом построил и телескоп поставил. Огро-о-омный! Как надоест ему все на земле, так и идет Синюгин на ту вышку, туда ему закуску несут, бутылку... И сидит он всю ночь да на звезды и планеты смотрит. Только недавно он на той вышке выпивку со знакомыми устроил, так, говорят, после ихнего просмотра какое-то стекло лопнуло, теперь ничего уже не видать. - Федька! А почему же Синюгин, например, и на звезды, и на планеты, и всякое ему удовольствие, а другому - фига? Вон Сигов, который на его фабрике работает, так тому не то чтобы на планеты, а просто жрать нечего. Вчера приходил вниз к сапожнику полтинник занимать. - Почему?.. Вот еще... почем я знаю? Ты спроси у учителя или у батюшки. Федька помолчал, сорвал на ходу ветку душистого одичавшего жасмина, потом добавил уже тише: - Отец говорил, что скоро все будет наоборот. - Что наоборот? - Все как есть. Я, Борька, и сам еще хорошо не разобрался. Я будто бы спал, а на самом деле нарочно, а отец с заводским сторожем разговаривал, что будто бы опять забастовки, как в пятом году, будут. Ты знаешь, что было в пятом году? - Знаю, но только не особенно, - ответил я, покраснев. - Революция была. Только не удалась. Это значит, чтобы помещиков жечь, чтобы всю землю крестьянам, чтобы все от богатых к бедным. Я, знаешь, все это из их разговора услыхал. Федька умолк. И опять меня взяла досада, почему Федька знает больше меня. Я бы тоже узнал, да не у кого. И в книжках про это ничего не написано. И никто про это со мной не разговаривает. Дома уже, после обеда, когда мать прилегла отдохнуть, я сел к ней на кровать и сказал: - Мама, расскажи мне что-нибудь про пятый год. Почему с другими говорят об этом? Федька все интересное знает, а я никогда ничего не знаю. Мать быстро повернулась, нахмурила брови, по-видимому собираясь выругать меня, потом раздумала ругать и посмотрела с таким любопытством, как будто бы увидала меня в первый раз. - Про какой еще пятый год? - Как про какой? Ты сама знаешь, про какой. Ты вон какая здоровая. Тебе тогда уже много лет было, а мне всего один год, и я вовсе даже ничего не запомнил. - Да чего же тебе рассказывать? Это у отца надо бы спрашивать, он мастер про это рассказывать. А я в пятом году света из-за тебя, сорванца, не видела. Тоже... такой был деточка, что и не приведи бог... горластый, крикастый, ни минуты покоя не давал. Как начнешь орать целую ночь подряд, так тут, бывало, про белый свет и про себя позабудешь. - А с чего же, мама, я орал? - спросил я, немного обидевшись. - Может, я боялся тогда? Говорят, стрельба была и казаки. Может, с перепугу? - С какого там еще перепугу! Так просто, блажной был - и орал. Какой у тебя тогда мог быть перепуг? К нам с обыском один раз ночью жандармы пришли, и чего искали - сама не знаю. Тогда у многих подряд обыски были. Всю как есть квартиру перерыли, ничего не нашли. Офицер этакий вежливый был. Пальцем тебя пощекотал, а ты смеешься. "Хороший, говорит, мальчик у вас". А сам, будто шутя, на руки тебя взял и между тем мигнул жандарму, а тот стал чего-то в твоей люльке высматривать. Вдруг как потекло с тебя! Батюшки, прямо офицеру на мундир. Ах ты, боже мой! Я тебя скорей схватила, тащу офицеру тряпку. Подумать только! Мундир новый - и весь насквозь; и на штаны попало, и на шашку. Всего как есть опрудил, шельмец этакий! - И мать рассмеялась. - Ты, мам, вовсе мне про другое рассказываешь, - совсем обидевшись, прервал я. - Я про революцию спрашиваю, а ты ерунду какую-то... - Да ну тебя... привязался еще! - отмахнулась мать. Но тут, заметив мое огорченное лицо, она подумала, достала связку ключей и сказала: - Что я тебе рассказывать буду? Пойди отопри чулан... Там в большом ящике вверху всякий хлам, а внизу целая куча отцовских книг была. Поищи... Если не все он разодрал, то, может, и найдешь какую и про пятый год. Я быстро схватил связку к