Гайдар, Аркадий Петрович
Школа .[0] [1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20] [21] [22] [23] [24] [25] [26] [27] [28] [29] [30] [31] [32] [33] [34] [35] [36] [37]
ок. - Какой дядя? - спросила она. - Как в прошлый раз? - Да, как в прошлый. - И с деревянной ногой? - Нет, с железной. - Ой, Борька! Я еще никогда не видала с железной. Дай я в щелочку посмотрю тихо-онечко... я на цыпочках. - Я вот тебе посмотрю! Сиди смирно! Осторожно пробравшись в комнату, я достал платок и вернулся обратно. - А коляску? - Ну, выдумала еще, зачем с коляской тащиться? Там тебя дядя Егор на настоящей телеге покатает. Тропка в Ивановское проходила по берегу Теши. Сестренка бежала впереди, поминутно останавливаясь, то затем, чтобы поднять хворостину, то посмотреть на гусей, барахтавшихся в воде, то еще зачем-нибудь. Я шел потихоньку позади. Утренняя свежесть, желто-зеленая ширь осенних полей, монотонное позвякивание медных колокольчиков пасущегося стада - все это успокаивающе действовало на меня. И теперь уже та назойливая мысль, которая так мучила меня ночью, прочно утвердилась в моей голове, и я уже не силился отделаться от нее. Я вспомнил комок глины, брошенный на подоконник. Конечно, это не ветер бросил. Как мог ветер вырвать из грядки такой перепутанный корнями кусок? Это бросил отец, чтобы привлечь мое внимание. Это он в дождь и бурю прятался в саду, выжидая, пока уйдет от меня Федька. Он не хочет, чтобы сестренка видела его, потому что она маленькая и может проболтаться о его приезде. Солдаты, которые приезжают в отпуск, не прячутся и не скрываются ни от кого... Сомнений больше не было - мой отец дезертир. На обратном пути я неожиданно в упор столкнулся с училищным инспектором. - Гориков, - сказал он строго, - это еще что такое?.. Почему вы во время уроков не в школе? - Я болен, - ответил я машинально, не соображая всей нелепости своего ответа. - Болен? - переспросил инспектор. - Что вы городите чушь! Больные лежат дома, а не шатаются по улицам. - Я болен, - упрямо повторил я, - и у меня температура... - У каждого человека температура, - ответил он сердито. - Не выдумывайте ерунды и марш со мной в школу... "Вот тебе и на! - думал я, шагая вслед за ним. - И зачем я соврал ему, что болен? Разве я не мог, не называя настоящей причины своего отсутствия в школе, придумать какое-нибудь другое, более правдоподобное объяснение?" Старичок, училищный доктор, приложил ладонь к моему лбу и, даже не измерив температуры, поставил вслух диагноз: - Болен острым приступом лени. Вместо лекарства советую четверку за поведение и после уроков на два часа без обеда. Инспектор с видом ученого аптекаря одобрил этот рецепт и, позвав сторожа Семена, приказал ему отвести меня в класс. Несчастья одно за другим приходили ко мне в этот день. Едва только я вошел, как немка Эльза Францисковна окончила спрашивать Торопыгина и, недовольная моим появлением среди урока, сказала: - Гориков! Коммэн зи хэр! Спрягайте мне глагол "иметь". Их хабэ, - начала она. - Ду хаст, - подсказал мне Чижиков. - Эр хат, - вспомнил я сам. - Вир... - Тут я опять запнулся. Ну, положительно мне сегодня было не до немецких глаголов. - Хастус, - нарочно подсказал мне кто-то с задней парты. - Хастус, - машинально повторил я. - Что вы говорите? Где ваша голова? Надо думать, а не слюшать, что глупый мальшик подсказывает. Дайте вашу тетрадь. - Я позабыл тетрадь, Эльза Францисковна, приготовил уроки, только позабыл все книги и тетради. Я принесу их вам на перемене. - Как можно забывать все книги и тетради! - возмутилась немка. - Вы не забыли, а вы обманываете. Останьтесь за это на час после уроков. - Эльза Францисковна, - сказал я возмущенно, - меня и так уже сегодня инспектор на два часа оставил. Куда же еще на час? Что мне, до ночи сидеть, что ли? В ответ учительница разразилась длиннейшей немецкой фразой, из которой я едва понял, что леность и ложь должны быть наказуемы, и хорошо понял, что третьего часа отсидки мне не избежать. На перемене ко мне подошел Федька: - Ты что же это без книг и почему тебя Семен в класс привел? Я соврал ему что-то. Следующий, последний урок - географии - я провел в каком-то полусне. Что говорил учитель, что ему отвечали - все это прошло мимо моего сознания, и я очнулся, только когда задребезжал звонок. Дежурный прочел молитву. Ребята, хлопая крышками парт, один за другим вылетали за двери. Класс опустел. Я остался один. "Боже мой, - подумал я с тоской, - еще три часа... целых три часа, когда дома отец, когда все так странно..." Я спустился вниз. Там возле учительской стояла длинная, узкая, вся изрезанная перочинными ножами скамья. На ней уже сидели трое. Один первоклассник, оставленный на час за то, что запустил в товарища катышком из жеваной бумаги, другой - за драку, третий - за то, что с лестницы третьего этажа старался попасть плевком в макушку проходившего внизу ученика. Я сел на лавку и задумался. Мимо, громыхая ключами, прошел сторож Семен. Вышел дежурный надзиратель, время от времени присматривавший за наказанными, и, лениво зевнув, скрылся. Я тихонько поднялся и через дверь учительской заглянул на часы. Что такое? Прошло всего-навсего только полчаса, а я-то был уверен, что сижу уже не меньше часа. Внезапно преступная мысль пришла мне в голову: "Что же это, на самом деле? Я не вор и не сижу под стражей. Дома у меня отец, которого я не видел два года и теперь должен увидеть при такой странной и загадочной обстановке, а я, как арестант, должен сидеть здесь только потому, что это взбрело на ум инспектору и немке?" Я встал, но тотчас же заколебался. Самовольно уйти, будучи оставленным, - это было у нас одним из тягчайших школьных преступлений. "Нет, подожду уж", - решил я и направился к скамье. Но тут приступ непонятной злобы овладел мной. "Все равно, - подумал я, - вон отец с фронта убежал... - тут я криво усмехнулся, - а я отсюда боюсь". Я побежал к вешалке, кое-как накинул шинель и, тяжело хлопнув дверью, выскочил на улицу. На многое в тот вечер старался раскрыть мне глаза отец. - Ну, если все с фронта убегут, тогда что же, тогда немцы завоюют нас? - все еще не понимая и не оправдывая его поступка, говорил я. - Милый, немцам самим нужен мир, - отвечал отец, - они согласились бы на мир, если бы им предложили. Нужно заставить правительство подписать мир, а если оно не захочет, то тогда... - Тогда что же? - Тогда мы постараемся заставить. - Папа, - спросил я после некоторого молчания, - а ведь прежде, чем убежать с фронта, ты ведь был смелым, ты ведь не из страха убежал? - Я и сейчас не трус, - улыбнулся он. - Здесь я еще в большей опасности, чем на фронте. Он сказал это спокойно, но я невольно повернул голову к окну и вздрогнул. С противоположной стороны прямо к нашему дому шел полицейский. Шел он медленно, вперевалку. Дошел до середины улицы и свернул вправо, направившись к базарной площади, вдоль мостовой. - Он... не... к нам, - сказал я отрывисто, чуть не по слогам, и учащенно задышал. На другой день вечером отец говорил мне: - Борька, со дня на день к вам могут нагрянуть гости. Спрячь подальше игрушку, которую я тебе прислал. Держись крепче! Ты у меня вон уже какой взрослый. Если тебе будут в школе неприятности из-за меня, плюнь на все и не бойся ничего, следи внимательней за всем, что происходит вокруг, и ты поймешь тогда, о чем я тебе говорил. - Мы увидимся еще, папа? - Увидимся. Я буду здесь иногда бывать, только не у вас. - А где же? - Узнаешь, когда будет надо, вам передадут. Было уже совсем темно, но у ворот на лавочке сидел сапожник с гармонией, а возле него гомонила целая куча девок и ребят. - Мне бы пора уже, - сказал отец, заметно волнуясь, - как бы не опоздать. - Они, папа, до поздней ночи, должно быть, не уйдут, потому что сегодня суббота. Отец нахмурился. - Вот еще беда-то. Нельзя ли, Борис, где-нибудь через забор или через чужой сад пролезть? Ну-ка подумай... Ты ведь должен все дыры знать. - Нет, - ответил я, - через чужой сад нельзя. Слева, у Аглаковых, забор высоченный и с гвоздями, а справа можно бы, но там собака, как волк, злющая... Вот что. Если ты хочешь, то спустимся со мной к пруду, там у меня плот есть, я тебя перевезу задами прямо к оврагу. Сейчас темно, никто не разберет, и место там глухое. Под грузной фигурой отца плот осел, и вода залила нам подошвы. Отец стоял не шевелясь. Плот бесшумно скользил по черной воде. Шест то и дело застревал в вязком, илистом дне. Я с трудом вытаскивал его из заплесневевшей воды. Два раза я пробовал пристать к берегу, и все неудачно - дно оврага было низкое и мокрое. Тогда я взял правее и причалил к крайнему саду. Сад этот был глух, никем не охранялся, и заборы его были поломаны. Я проводил отца до первой дыры, через которую можно было выбраться в овраг. Здесь мы распрощались. Я постоял еще несколько минут. Хруст веток под отцовскими тяжелыми шагами становился все тише и тише. Через три дня мать вызвали в полицию и сообщили ей, что ее муж дезертировал из части. С матери взяли подписку в том, что "сведений о его настоящем местонахождении она не имеет, а если будет иметь, то обязуется немедленно сообщить об этом властям". Через сына полицмейстера в училище на другой же день стало известно, что мой отец - дезертир. На уроке закона божьего отец Геннадий произнес небольшую поучительную проповедь о верности царю и отечеству и ненарушимости присяги. Кстати же о