Гайдар, Аркадий Петрович
Р.В.С.[0] [1] [2] [3] [4] [5] [6] [7]
крывал, но часто видел, как это делают солдаты. Потянул тихонько - рукоятка вверх поддается. Отодвинул на себя до отказа. "Умею!" - горделиво подумал он, но тут же заметил под затвором вынырнувший откуда-то желтоватый патрон. Это его немного озадачило и он решил закрыть снова. Теперь пошло туже, и Димка заметил, что желтый патрон движется прямо в ствол. Он остановился в нерешительности, отодвинув от себя винтовку. "И куда лезет, черт!" Однако надо было торопиться. Он закрыл затвор и начал потихоньку толкать ружье на место. Запрятал почти все, как вдруг распахнулась дверь и прямо перед Димкой очутилось удивленное и рассерженное лицо Головня. - Ты что, собака, здесь делаешь? - Ничего! - испуганно ответил Димка. - Я спал... - И незаметно двинул ногой в сено приклад винтовки. В тот же момент грохнул глухой, но сильный выстрел. Димка чуть не сшиб Головня с лестницы, бросился сверху прямо на землю и пустился через огороды. Перескочив через плетень возле дороги, он оступился в канаву и, когда вскочил, то почувствовал, как рассвирепевший Головень вцепился ему в рубаху. "Убьет! - подумал Димка. - Ни мамки, никого - конец теперь". И, получив сильный тычок в спину, от которого черная полоса поползла по глазам, он упал на землю, приготовившись получить еще и еще. Но... что-то застучало по дороге. Почему-то ослабла рука Головня. И кто-то крикнул гневно и повелительно: - Не сметь! Открыв глаза, Димка увидел сначала лошадиные ноги - целые заборы лошадиных ног. Кто-то сильными руками поднял его за плечи и поставил на землю. Только теперь рассмотрел он окружавших его кавалеристов и всадника в черном костюме с красной звездой на груди, перед которым растерянно стоял Головень. - Не сметь! - повторил незнакомец и, взглянув на заплаканное лицо Димки, добавил: - Не плачь, мальчуган, и не бойся. Больше он не тронет ни сейчас, ни после. - Кивнул одному головой и с отрядом умчался вперед. Отстал один и опросил строго: - Ты кто такой? - Здешний, - хмуро ответил Головень. - Почему не в армии? - Год не вышел. - Фамилию... На обратном пути проверим. - Ударил шпорами кавалерист, и прыгнула лошадь с места галопом. И остался на дороге недоумевающий и не опомнившийся еще Димка. Посмотрел назад - нет никого. Посмотрел по сторонам - нет Головня. Посмотрел вперед и увидел, как чернеет точками и мчится, исчезая у закатистого горизонта, красный отряд. Высохли на глазах слезы. Утихала понемногу боль. Но идти домой Димка боялся и решил обождать до ночи, когда улягутся все спать. Направился к речке. У берегов под кустами вода была темная и спокойная, посередке отсвечивала розоватым блеском и тихонько играла, перекатываясь через мелкое каменистое дно. На том берегу, возле опушки Никольского леса, заблестел тускло огонек костра. Почему-то он показался Димке очень далеким и заманчиво загадочным. "Кто бы это? - подумал он. - Пастухи разве?.. А может, и бандиты! Ужин варят, картошку с салом или еще что-нибудь такое..." Ему здорово захотелось есть, и он пожалел искренне о том, что он не бандит тоже. В сумерках огонек разгорался все ярче и ярче, приветливо мигая издалека мальчугану. Но еще глубже жмурился, темнел в сумерках беспокойный никольский лес. Спускаясь по тропке, Димка вдруг остановился, услышав что-то интересное. За поворотом, у берега, кто-то пел высоким переливающимся альтом, как-то странно, хотя и красиво разбивая слова: Та-ваа-рищи, тава-рищи, - Сказал он им в ответ, - Да здра-вству-ит Ра-сия! Да здра-вству-ит Совет! "А, чтоб тебе! Вот наяривает!" - с восхищением подумал Димка и бегом пустился вниз. На берегу он увидал небольшого худенького мальчишку, валявшегося возле затасканной сумки. Заслышав шаги, тот оборвал песню и с опаской посмотрел на Димку: - Ты чего? - Ничего... Так! - А-а! - протянул тот, по-видимому удовлетворенный ответом. - Драться, значит, не будешь? - Чего-о? - Драться, говорю... А то смотри! Я даром что маленький, а так отошью... Димка вовсе и не собирался драться и спросил, в свою очередь: - Это ты пел? - Я. - А ты кто? - Я - Жиган, - горделиво ответил тот. - Жиган из города... Прозвище у меня такое. С размаху бросившись на землю, Димка заметил, как мальчишка испуганно отодвинулся. - Барахло ты, а не жиган... Разве такие жиганы бывают?.. А вот песни поешь здорово. - Я, брат, всякие знаю. На станциях по эшелонам завсегда пел. Все равно хоть красным, хоть петлюровцам, хоть кому... Ежели товарищам, скажем, - тогда "Алеша-ша" либо про буржуев. Белым, так тут надо другое: "Раньше были денежки, были и бумажки", "Погибла Расея", ну, а потом "Яблочко" - его, конечно, на обе стороны петь можно, слова только переставлять надо. Помолчали. - А ты зачем сюда пришел? - Крестная у меня тут, бабка Онуфриха. Я думал хоть с месяц отожраться. Куды там! Чтоб, говорит, тебя через неделю, через две здесь не было! - А потом куда? - Куда-нибудь. Где лучше. - А где? - Где? Кабы знать, тогда что! Найти надо. - Приходи утром на речку, Жиган. Раков по норьям ловить будем! - Не соврешь? Обязательно приду! - весьма довольный, ответил тот. Перескочив плетень, Димка пробрался на темный двор и заметил сидящую на крыльце мать. Он подошел к ней и, потянувши за платок, сказал серьезно: - Ты, мам, не ругайся... Я нарочно долго не шел, потому Головень меня здорово избил. - Мало тебе! - ответила она, оборачиваясь. - Не так бы надо... Но Димка слышит в ее словах и обиду, и горечь, и сожаление, но только не гнев. - Мам, - говорит он, заглядывая ей в лицо, - я есть хочу. Как собака. И неужто ты мне ничего не оставила?.. Пришел как-то на речку скучный-скучный Димка. - Убежим, Жиган! - предложил он. - Закатимся куда-нибудь подальше отсюда, право! - А тебя мать пустит? - Ты дурак, Жиган! Когда убегают, то ни у кого не спрашивают. Головень злой, дерется. Из-за меня мамку и Топа гонит. - Какого Топа? - Братишку маленького. Топает он чудно, когда ходит, ну вот и прозвали. Да и так надоело все. Ну что дома? - Убежим! - оживленно заговорил Жиган. - Мне что не бежать? Я хоть сейчас. По эшелонам собирать будем. - Как собирать? - А так: спою я что-нибудь, а потом скажу: "Всем товарищам нижайшее почтенье, чтобы был вам не фронт, а одно развлеченье. Получать хлеба по два фунта, табаку по осьмушке, не попадаться на дороге ни пулемету, ни пушке". Тут как начнут смеяться, снять шапку в сей же момент и сказать: "Граждане! Будьте добры, оплатите детский труд". Димка подивился легкости и уверенности, с какой Жиган выбрасывал эти фразы, но такой способ существования ему не особенно понравился, и он сказал, что гораздо лучше бы вступить добровольцами в какой-нибудь отряд, организовать собственный или уйти в партизаны. Жиган не возражал, и даже наоборот, когда Димка благосклонно отозвался о красных, "потому что они за революцию", выяснилось, что Жиган служил уже у красных. Димка посмотрел на него с удивлением и добавил, что ничего и у зеленых, "потому что гусей они едят много". Дополнительно тут же выяснилось, что Жиган бывал также у зеленых и регулярно получал свою порцию, по полгуся в день. Димка проникся к нему уважением и сказал, что лучше всего, пожалуй, все-таки у коричневых. Но едва и тут начало что-то выясняться, Димка обругал Жигана хвастуном и треплом, ибо всякому было хорошо известно, что коричневый - один из тех немногих цветов, под которыми не собирались отряды ни у революции, ни у контрреволюции, ни у тех, кто между ними. План побега разрабатывали долго и тщательно. Предложение Жигана утечь сейчас же, не заходя даже домой, было решительно отвергнуто. - Перво-наперво хлеба надо хоть для начала захватить, - заявил Димка. - А то как из дома, так и по соседям. А потом спичек... - Котелок бы хорошо. Картошки в поле нарыл - вот тебе и обед! Димка вспомнил, что Головень принес с собой крепкий медный котелок. Бабка начистила его золой, и, когда он заблестел, как праздничный самовар, спрятала в чулан. - Заперто только, а ключ с собой носит. - Ничего! - заявил Жиган. - Из-под всякого запора при случае можно, повадка только нужна. Решили теперь же начать запасать провизию. Прятать Димка предложил в солому у сараев. - Зачем у сараев? - возразил Жиган. - Можно еще куда-либо... А то рядом с мертвыми! - А тебе что мертвые? - насмешливо спросил Димка. В этот же день Димка притащил небольшой ломоть сала, а Жиган - тщательно завернутые в бумажку три спички. - Нельзя помногу, - пояснил он. - У Онуфрихи всего две коробки, так надо, чтоб незаметно. И с этой минуты побег был решен окончательно. А везде беспокойно бурлила жизнь. Где-то недалеко проходил большой фронт. Еще ближе - несколько второстепенных, поменьше. А кругом красноармейцы гонялись за бандами, или банды за красноармейцами, или атаманы клочились меж собой. Крепок был атаман Козолуп. У него морщина поперек упрямого лба залегла изломом, а глаза из-под седоватых бровей посматривали тяжело. Угрюмый атаман! Хитер, как черт, атаман Левка. У него и конь смеется, оскаливая белые зубы, так же как и он сам. Жох атаман! Но с тех пор, как отбился он из-под начала Козолупа, сначала глухая, а потом и открытая вражда пошла между ними. Написал Козолуп приказ поселянам: "Не давать Левке ни сала для людей, ни сена для коней, ни хат для ночлега". Засмеялся Левка, написал другой. Прочитали красные оба приказа. Написали третий: "Объявить Левку