Гайдар, Аркадий Петрович
Р.В.С.[0] [1] [2] [3] [4] [5] [6] [7]
за нее. - Мамка прислала. Повредилась немного, так поди, говорит, не даст ли попадья малость йоду. И пузырек вот прислала махонький. - Пузырек... Гм... - с сомнением кашлянул отец Перламутрий. - Пузырек что?.. А что ты, хлопец, руки назади держишь? - Сала тут кусок. Говорила мать, если нальет, отдай в благодарность... - Если нальет? - Ей-богу, так и оказала. - Охо-хо, - проговорил отец Перламутрий, поднимаясь. - Нет, чтобы просто прислать, а вот: "если нальет"... - И он покачал головой. - Ну, давай, что ли, сало... Старое! - Так нового еще ж не кололи, батюшка. - Знаю и сам, да можно бы пожирнее... хоть и старое. Пузырек где?.. Что это мать тебе целую четверть не дала? Разве ж возможно полный? - Да в нем, батюшка, два наперстка всего. Куда же меньше? Батюшка постоял немного, раздумывая. - Ты скажи-ка, пусть лучше мать сама придет. Я прямо сам ей и смажу. А наливать... к чему же? Но Димка отчаянно замотал головой. - Гм... Что ты головой мотаешь? - Да вы, батюшка, наливайте, - поспешно заговорил Димка, - а то мамка наказывала: "Как если не будут давать, бери, Димка, сало и тащи назад". - А ты скажи ей: "Дарствующий да не печется о даре своем, ибо будет пред лицом всевышнего дар сей всуе". Запомнишь? - Запомню!.. А вы все-таки наливайте, батюшка. Отец Перламутрий надел на босу ногу туфли - причем Димка подивился их необычайным размерам - и, прихватив сало, ушел с пузырьком в другую комнату. - На вот, - проговорил он, выходя. - Только от доброты своей... - И опросил, подумав: - А у вас куры несутся, хлопец? - От доброты! - разозлился Димка. - Меньше половины... - И на повторный вопрос, выходя из двери, ответил серьезно: - У нас, батюшка, кур нету, одни петухи только. Между тем о красных не было слуху, и мальчуганам приходилось быть начеку. И все же часто они пробирались к сараям и подолгу проводили время возле незнакомца. Он охотно болтал с ними, рассказывал и шутил даже. Только иногда, особенно когда заходила речь о фронтах, глубокая складка залегала возле бровей, он замолкал и долго думал о чем-то. - Ну что, мальчуганы, не слыхать, как там?.. "Там" - это на фронте. Но слухи в деревне ходили смутные, разноречивые. И хмурился и нервничал тогда незнакомец. И видно было, что больше, чем ежеминутная опасность, больше, чем страх за свою участь, тяготили его незнание, бездействие и неопределенность. Привязались к нему оба мальчугана. Особенно Димка. Как-то раз, оставив дома плачущую мать, пришел он к сараям печальный, мрачный. - Головень бьет... - пояснил он. - Из-за меня мамку гонит, Топа тоже... Уехать бы к батьке в Питер... Но никак. - Почему никак? - Не проедешь: пропуски разные. Да билеты, где их выхлопочешь? А без них нельзя. Подумал незнакомец и сказал: - Если бы были красные, я бы тебе достал пропуск, Димка. - Ты?! - удивился тот. И после некоторого колебания спросил то, что давно его занимало: - А ты кто?.. Я знаю: ты пулеметный начальник, потому тот раз возле тебя солдат был с "льюисом". Засмеялся незнакомец и кивнул головой так, что можно было понять - и да и нет. И с тех пор Димка еще больше захотел, чтобы скорее пришли красные. А неприятностей у него набиралось все больше и больше. Безжалостный Топ уже пятый раз требовал по гвоздю и, несмотря на то, что получал их, все-таки проболтался матери. Затем в кармане штанов мать разыскала остатки махорки, которую Димка таскал для раненого. Но самое худшее надвинулось только сегодня. По случаю праздника за доброхотными даяниями завернул в хату отец Перламутрий. Между разговорами он вставил, обращаясь к матери: - А сало все-таки старое. Так ты бы с десяточек яиц за лекарство дополнительно... - За какое еще лекарство? Димка заерзал беспокойно на стуле и съежился под устремленными на него взглядами. - Я, мама... собачке, Шмелику... - неуверенно ответил он. - У него ссадина была здоровая... Все замолчали, потому что Головень, двинувшись на скамейке, сказал: - Сегодня я твоего пса пристрелю. - И потом добавил, поглядывая как-то странно: - А к тому же ты врешь, кажется. - И не сказал больше ничего, не избил даже. - Возможно ли для всякой твари сей драгоценный медикамент? - с негодованием вставил отец Перламутрий. - А поелику солгал, повинен дважды: на земли и на небеси. - При этом он поднял многозначительно большой палец, перешел взгляд с земляного пола на потолок и, убедившись в том, что слова его произвели должное впечатление, добавил, обращаясь к матери: - Так я, значит, на десяточек располагаю. Вечером, выходя из дома, Димка обернулся и заметил, что у плетня стоит Головень и провожает его внимательно взглядом. Он нарочно свернул к речке. - Димка, а говорят про нашего-то на деревне, - огорошил его при встрече Жиган. - Тут, мол, он недалеко где-либо. Потому рубашка... а к тому же Семка Старостин возле Горпининого забора книжку нашел, тоже кровяная. Я сам один листочек видел. Белый, а в углу буквы "Р.В.С." и дальше палочки, вроде как на часах. Димке даже в голову шибануло. - Жиган, - шепотом сказал он, хотя кругом никого не было, - надо, тово... ты не ходи туда прямо... лучше вокруг бегай. Как бы не заметили. Предупредили незнакомца. - Что же, - сказал он, - будьте только осторожней, ребята. А если не поможет, ничего тогда не поделаешь... Не хотелось бы, правда, так нелепо пропадать... - А если лепо? - Нет такого слова, Димка. А если не задаром, тогда можно. - И песня такая есть, - вставил Жиган. - Как бы не теперь, я спел бы, - хорошая песня. Повели коммуниста, а он им объясняет у стенки... Мы знаем, говорит, по какой причине боремся. Знаем, за что и умираем... Только ежели словами рассказывать, не выходит. А вот, когда солдаты на фронт уезжали, ну и пели... Уж на что железнодорожные, и те рты раскрыли, так тебя и забирает. Домой возвращались поодиночке. Димка ушел раньше; он добросовестно направился к реке, а оттуда домой. Между тем Жиган со свойственной ему беспечностью захватил у незнакомца флягу, чтобы набрать воды, забыл об уговорах и пошел ближайшим путем - через огороды. Замечтавшись, он засвистел и оборвал сразу, когда услышал, как что-то хрустнуло возле кустов. - Стой, дьявол! - крикнул кто-то. - Стой, собака! Он испуганно шарахнулся, бросился в сторону, взметнулся на какой-то плетень и почувствовал, как кто-то крепко ухватил его за штанину. С отчаянным усилием он лягнул ногой, по-видимому, попав кому-то в лицо. И, перевалившись через плетень на грядки с капустой, выпустив флягу из рук, он кинулся в темноту. ...Димка вернулся, ничего не подозревая, и сразу же завалился спать. Не прошло и двадцати минут, как в хату с ругательствами ввалился Головень и сразу же закричал на мать: - Пусть лучше твой дьяволенок и не ворочается вовсе... Ногой меня по лицу съездил... Убью, сукина сына. - Когда съездил? - со страхом спросила мать. - Когда? Сейчас только. - Да он спит давно. - А, черт! Прибег, значит, только что. Каблуком по лицу стукнул, а она - спит! - И он распахнул дверь, направляясь к Димке. - Что ты! Что ты! - испуганно заговорила мать. - Каким каблуком? Да у него с весны и обувки нет никакой. Он же босый! Кто ему покупал?.. Ты спятил, что ли? Но, по-видимому, Головень тоже сообразил, что нету у Димки ботинок. Он остановился, выругался и вошел в избу. - Гм... - промычал он, усаживаясь на лавку и бросая на стол флягу. - Ошибка вышла... Но кто же и где его скрывает? И рубашка, и листки, и фляга... - Потом помолчал и добавил: - А собаку-то вашу я убил все-таки. - Как убил? - переспросила еще не оправившаяся мать. - Так. Бабахнул в башку, да и все тут. И Димка, уткнувшись лицом в полушубок, зарывшись глубоко в поддевку, дергался всем телом и плакал беззвучно, но горько-горько. Когда утихло все, ушел на сеновал Головень, подошла к Димке мать и, заметив, что он всхлипывает, сказала, успокаивая: - Ну, будет, Димушка. Стоит об собаке... Но при этом напоминании перед глазами Димки еще яснее и ярче встал образ ласкового, помахивающего хвостом Шмеля, и еще с большей силой он затрясся и еще крепче втиснул голову в намокшую от слез овчину. - Эх, ты! - проговорил Димка и не сказал больше ничего. Но почувствовал Жиган в словах его такую горечь, такую обиду, что смутился окончательно. - Разве ж я знал, Димка? - "Знал"! А что я говорил?.. Долго ли было кругом обежать? А теперь что? Вот Головень седло налаживает, ехать куда-то хочет. А куда? Не иначе как к Левке или еще к кому - даешь, мол, обыск! Незнакомец тоже посмотрел на Жигана. Был в его взгляде только легкий укор, и сказал он мягко: - Хорошие вы, ребята... - И даже не рассердился, как будто не о нем и речь шла. Жиган стоял молча, глаза его не бегали, как всегда, по сторонам, ему не в чем было оправдываться, да и не хотелось. И он ответил хмуро и не на вопрос: - А красные в городе. Нищий Авдей пришел. Много, говорит, и все больше на конях. - Потом он поднял глаза и сказал все тем же виноватым и негромким голосом: - Я попробовал бы... Может, проберусь как-нибудь... успею еще. Удивился Димка. Удивился незнакомец, заметив серьезно остановившиеся на нем большие темные глаза мальчугана. И больше всего удивился откуда-то внезапно набравшейся решимости сам Жиган. Так и решили. Торопливо вырвал незнакомец листок из книжки. И пока он писал, увидел Димка в левом углу те же три загадочные буквы "Р.В.С." и потом палочки, как на часах. - Вот, - проговорил тот, подавая, - возьми, Жиган... ставлю аллюр два креста. С этим значком каждый солдат - хоть ночью, хоть когда - сразу же