Гайдар, Аркадий Петрович
Бумбараш[0] [1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10]
Те, конечно, как услыхали такое, сразу и псалом царю Давиду затянули - и в ноги. Только двое вышли. Один россошанский - булочника Федотова сын. Морда - как тыква, сапогом волка зашибить может. Он еще, помнится, до монашества квашню с тестом пуда на три мировому судье на голову надел... А другой - тощий такой, лицо господское, видать - не из наших. Долгунец велит: "А подайте им коней!" Гаврилка как сел, так и конь под ним аж придыхнул. А другой подобрал рясу да как скочит в седло, чуть только стремя коснулся. Тогда Долгунец и говорит: "Васька, таких нам надо! Выдай им снаряжение, а рясы пусть не снимают... А вы, божьи молители, - это он на остальных, - поднимайтесь да скачите отсюда куда глаза глядят. Кого на дороге встречу - трогать не буду. А если кого другой раз в монастыре застану - на колокольню загоню и велю прыгать... Васька, вынь часы, сядь у пулемета. И как пройдет три минуты пять секунд - дуй вовсю по тем, кто не ускачет". А Васька - скаженный такой, проворный, как сатана, - часы вынул да шасть к пулемету. Так что было-то! Как рванули табуном монахи. До часовни Николы Спаса одним духом домчали, а там за угол да врассыпную... Монахов Бумбараш и сам недолюбливал. И рассказ этот ему понравился. Однако он не мог понять, что же этому Долгунцу надо и за кого он воюет. - Натуральный разбойник! - объяснил Бумбарашу священник. - Бога нет, совести нет. Белых ему не надо, на красных он в обиде. Разбойник, и повадки все разбойничьи. Заскочил в усадьбу к семикрутовскому управляющему. Обобрал все дочиста, а самого-то с женою, с Дарьей Михайловной, в одном исподнем оставил и говорит: "Изгоняю вас, как господь Адама и Еву из рая. Идите и добывайте в поте лица хлеб свой насущный... Васька, стань у врат, как архангел, и проводи с честью". Васька, конечно, - тьфу, мерзость! - шинель крылами растопырил и машет, и машет и пляшет, а сам поет матерное. В одной руке у него пистолет, в другой - сабля. Ну те, конечно, - что будешь делать? - так в исподнем и пошли. - У Адама и Евы хоть вид был! - вставил охмелевший дед Николай. - А это же люди в теле. Срамота! И этот рассказ Бумбарашу понравился, однако он опять-таки не понял, куда этот Долгунец гнет и что ему надо. Мимо окон рысцой проскакали пятеро всадников. Одежа вольная, сабель нет, но за плечами винтовки. - Это красавинские... - объяснил Бумбарашу священник. - Самоохрана называется. Молодцы парни! И у нас тоже есть. Гаврила Полувалов за главного. К нему, должно, и поехали. - Руки и ноги им поотрывать надо! - неожиданно выкрикнул охмелевший дед Николай. - Ишь что сукины дети затеяли... - Молчал бы, старый пес!.. - огрызнулся кто-то. - А что молчать? - поддержал деда щуплый, кривой на один глаз дьячок. - Да и вы-то, батюшка: говорить говорите, а к чему это - неизвестно. Наше дело - раздувай кадило и звони к обедне. Помилуй, мол, нас, господи. А вы вон что! Надвигалась ссора. В избе переглянулись. Василий поспешно взялся за бутылку. Звякнули стаканы. Кругом зачихали, закашляли. Разговор оборвался. - Яшка Курнаков идет, - пробормотала Серафима. - Принесло черта... Быстро в избу вошел высокий парень в заплатанной голубой рубашке. На нем были потертые галифе, заправленные в сапоги. Смуглое, как у цыгана, лицо его было выбрито. Кепка сдвинута на затылок. Левая рука наспех завязана тряпицей. - Семка! - засмеялся он и крепко обнял Бумбараша. - Ах, ты черт бессмертный! А я сижу наверху, крышу перебираю. Идет Варька. Я смотрю на нее. "Семен, говорит, вернулся". Я ей: "Что ты, дура!.." Она - креститься. Я рванулся. А крыша, дрянь, гниль, как подо мной хрустнет, так я на чердак пролетел. Мать из избы выскочила. - Что ты, - кричит, - дьявол! Потолок проломишь... Я схватил тряпку, замотал руку да сюда... - Эк тебя задергало! - сердито сказала Серафима. - Батюшке локтем в ухо заехал. Да не тряси стол-то! Еще самовар опрокинешь... Священник, и без этого обиженный грубыми словами кривого дьячка, поднялся, перекрестился, и за ним один по одному поднялись и остальные. Когда изба опустела, Яшка Курнаков схватил Бумбараша за руку и потащил во двор. Мимо огорода прошли они к обрыву над рекой. Там, в копне на лужайке, где еще мальчишками прятались, поедая ворованный горох, огурцы и морковку, остановились они и сели. Бумбараш рассказывал про свои беды, а Яшка его утешал: - Придет пора - будет жена, будет изба! Дворец построим с балконом, с фонтанами! А Варьке голову ты не путай - раз отрублено, значит, отрезано. За тебя она теперь не пойдет. А чуть что Гаврилка узнает, он ее живо скрутит. Он теперь в силе. Видал, верховые к нему поскакали? - Охрана? - Банду собирают. Я все вижу. Это только одна комедия, что охрана. На прошлой неделе под мостом в овраге упродкомиссара нашли: лежит - пуля в спину. Недавно у мельницы Ваську Куликова, матроса, из воды мертвого вытащили, мне и то ночью через окно кто-то из винтовки как саданет! Пуля мимо башки жикнула! Посуду на полке - вдрызг, и через стену - навылет. Скоро хлебную разверстку сдавать. Ну вот и заворочались. - А красные что? Они где заняты? - А у красных своя беда. На Дону - Корнилов. Под Казанью - чехи. Яшка зажмурился. Точно подыскивая трудные слова, он облизал губы, пощелкал пальцем и вдруг напрямик предложил: - Знаешь, Семен! Давай, друг, двинем в тобой в Красную Армию. - Еще что! - с недоумением взглянул на Яшку озадаченный Бумбараш. - Да ты, парень, в уме ли? - А чего дожидаться? - быстро заговорил Яшка. - Ну, ладно, не сейчас. Ты отдохни дней пяток-неделю. А потом возьмем да и двинем. Нас тут еще трое-четверо наберется: Кудрявцев Володька, Шурка Плюснин, Башмаковы братья. Я уже все надумал. У Шурки берданка есть. У меня бомба спрятана - тут на станции братишка у одного солдата за бутылку молока выменял. Ему рыбу глушить, а я забрал... Ночью подберемся, охрану разоружим, да и айда с винтовками. От таких сумасшедших слов у Бумбараша даже хмель из головы вылетел. Он поглядел на Яшку - не смеется ли? Но Яшка теперь не смеялся. Смуглое лицо его горело и нахмуренный лоб был влажен. - Так... так... - растерянно пробормотал Бумбараш. - Это, значит, из квашни да в печь, из горшка да в миску. Жарили меня, парили, а теперь - кушайте на здоровье! Да за каким чертом мне все это сдалось? - Как - за чертом? Чехи прут! Белые лезут! Значит, сидеть и дожидаться? - И Яшка недоуменно дернул плечами. - Мне ничего этого не надо, - упрямо ответил Бумбараш. - Я жить хочу... - Он жить хочет! - хлопнув руками о свои колени, воскликнул Яшка. - Видали умника! Он жить хочет! Ему жена, изба, курятина, поросятина. А нам, видите ли, помирать охота. Прямо хоть сейчас копай могилы - сами с песнями прыгать будем... Жить всем охота. Гаврилке Полувалову тоже! Да еще как жить! Чтобы нам вершки, а ему корешки. А ты давай, чтобы жить было всем весело! - Не будет этого никогда, - хмуро ответил Бумбараш. - Как это - чтобы всем? Не было этого и не будет. - Да будет, будет! - почти крикнул Яшка и рассмеялся. - Я тебе говорю - дворец построим, с фонтанами. На балконе чай с лимоном пить будешь. Жену тебе сосватаем... Красавицу! Надоест по-русски - по-немецки с ней говорить будешь. Ты, поди, в плену наловчился. Подойдешь и скажешь... как это там по-ихнему? Тлям... Блям. Флям: "Дай-ка я тебя, Машенька, поцелую"... Как - не будет? Погоди, дай срок, все будет. Яшка умолк. Цыганское лицо его вдруг покривилось, как будто бы в рот ему попало что-то горькое. Он тронул Бумбараша за рукав и сказал: - Позавчера на кордоне сторожа Андрея Алексеевича убить хотели. Не успели. В окно выпрыгнул. Ты мимо сторожки проходил, не заглянул ли? - Заглянул, - ответил Бумбараш. - Изба брошена. Пусто! Он хотел было рассказать о ночном случае, но запнулся и почему-то не сказал. - Значит, скрылся... - задумчиво проговорил Яшка. - А оставаться ему там нельзя было. Он партийный... Яшка хотел что-то добавить, но тоже запнулся И смолчал. Разговор после этого не вязался. - Ты подумай все-таки! - посоветовал Яшка. - Сам увидишь: как ни вихляй, а выбирать надо. А к Варьке смотри не ходи, как друг советую. Да! - Яшка виновато замялся. - Ты смотри, конечно, не того... помалкивай... - Мое дело - сторона, - ответил огорченный Бумбараш. - Я разве против? Я только говорю - сторона, мол, мое дело. - "Сторона ль моя сторонушка! Э-эх, широ-окая, раздо-ольная..." - укоризненно покачивая головой, потихоньку пропел Яшка. - Ну вставай, пролетарий! - опять рассмеявшись, скомандовал он [самому себе] и одним толчком вскочил с травы на ноги. Однако Бумбараш Яшкиного совета не послушался и в тот же вечер попер к Вареньке. Вернувшись домой, чтобы отряхнуться от невеселых мыслей, он допил оставшиеся полбутылки самогона. После этого он сразу повеселел, подобрел, роздал ребятишкам еще по куску сахару, которые, впрочем, Серафима тотчас же у всех поотнимала, и подумал, что вовсе ничего плохого в том, что он зайдет к Вареньке, не будет. Он даже может зайти и не к ней, а к Гаврилке Полувалову. Дружбы у них меж собой, правда, не было, однако же были они почти соседи да и в солдаты призывались вместе. Только Бумбараш скоро попал в маршевую, а Гаврилке повезло, и он зацепился младшим писарем при воинском начальнике. Бумбараш побрился, оцарапал щеку, потер палец о печку, замазал мелом синяк под глазом и, почистив веником сапоги, вышел на улицу. У ворот полуваловского дома