Гайдар, Аркадий Петрович
Бумбараш[0] [1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10]
хрустели овсом оседланные кони. Бумбараш заколебался: не подождать ли, пока эта кавалерия уедет восвояси? Но, услыхав через дверь знакомый Варенькин голос, он привычным жестом провел рукой по ремню, одернул гимнастерку и вошел на крыльцо. В избе за столом сидели шестеро. В углу под образами стояли винтовки, на стене висела ободранная полицейская шашка - должно быть, Гаврилкина. "Эк его разнесло! - подумал Бумбараш. - А усы-то отпустил, как у казака". Увидав Бумбараша, Варенька, которая раздувала Гаврилкиным сапогом ведерный самовар, не сдержавшись, вскрикнула и быстро закрыла глаза ладонью, притворившись, что искра попала ей в лицо. Гаврила Полувалов посмотрел на нее искоса. Обмануть его было трудно. Однако он не моргнул и глазом. - Заходи, коли вошел! - предложил он. - Что же стоишь? Садись. Пей чай - вино выпили. Варенька вытерла сапог тряпкой, подала его мужу. С Бумбарашем поздоровалась, но в лицо ему не посмотрела. "Похудела! Похорошела! Эх, золото!" - не чувствуя к Вареньке никакой злобы, подумал Бумбараш. Но молчать и глядеть на нее было неудобно. И он нехотя стал отвечать на вопросы, где был, как жил, что видел и как вернулся. - Лучше было тебе и вовсе не ворочаться, - сказал Полувалов. - Такой вокруг развал, разгром, что и глядеть тошно. - И, пытливо уставившись на Бумбараша, он спросил! - С Яшкой Курнаковым видался? Он, собачья душа, поди-ка, тебе все уже расписал? - Что Яшка! - уклончиво ответил Бумбараш. - Я и сам все вижу. - А что ты видишь? - насторожившись, спросил Полувалов. - Варвара, глянь-ка там за шкафом, не осталось ли чего в бутылке? Дай-ка, мы с ним за встречу выпьем. Пить Бумбараш уже не хотел, но, чтобы задержаться в избе подольше, он выпил. Красавинские охранники, не разгадав еще, что Бумбараш за человек и как при нем держаться, сидели молча. - Дак что же ты видишь? - продолжал Полувалов. - Говори, послушаем. Мы-то тут ходим, тычемся носом, как слепые. А тебе со стороны, может, и виднее... - Что Яшка! - опять уклонился от вопроса осторожный Бумбараш. - У Яшки - свое, а у тебя - свое. - Что же это у меня за "свое"? - враждебно спросил Полувалов, отыскав в словах Бумбараша вовсе не тот смысл, что Бумбараш вкладывал. - Что мне "свое"? Своего мне и так хватит. Я за всех вас, подлецы, стараюсь... У-у, погань! - скрипнув зубами, пробормотал он и смачно сплюнул, вероятно, опять вспомнив ненавистного Яшку. "Нет, ты не слепой тычешься! - глянув на перекосившееся Гаврилкино лицо и вспомнив рассказ Яшки о пуле, пробившей окошко, подумал Бумбараш. - Таким слепцам на пустой дороге не попадайся!" - Гаврила Петрович! - закричал снаружи бабий голос. - Беги-ка скорей в волсовет, там какая-то бумага пришла. Тебя ищут. - Пропасти на них нет! То-то Гаврила Петрович да Гаврила Петрович! А чуть что - все в кусты! А в ответе опять один Гаврила Петрович... Идем! - поднимаясь с лавки, сказал он Бумбарашу. - Теперь не дождешься... я долго... - И, пропустив Бумбараша в сени, он, обернувшись к охранникам, сказал вполголоса: - А вы подождите. Что там за бумага? Я - скоро. Только что Полувалов скрылся за углом, как Бумбараш быстро шмыгнул через калитку во двор, а оттуда - через коровник в сад, что раскинулся над оврагом. Ждать ему пришлось недолго. Варенька стояла рядом и с испугом глядела ему в лицо. - Ты что, Семен? - вздрагивающим шепотом спросила она. - Ты уходи. - Сейчас уйду, - сжимая ее похолодевшую руку, ответил Бумбараш. - Как живешь, Варенька? - Как видишь! Так тебя не убили?.. - Бог миловал. Да, смотрю, напрасно... Горько мне, Варенька! Что же ты поторопилась? - Я не торопилась. А что было делать? Изба сгорела. Мать на пожаре бревном зашибло... Тебя убили... Господи, да кто же это такое придумал, что тебя убили! Уходи, Семен! В избе гости, мне идти надо... - Сейчас уйду. Ты его любишь, Варенька? - Не знаю. Страшный он. Беда будет... - бессвязно ответила Варенька. - Беги, Семен, он сейчас вернется! - Он не вернется. Он сказал, что долго. - Нет, скоро! Я сама слышала! Он хитрый... господи! - с мукой в голосе повторила Варенька. - Да кто же это такое придумал, что тебя убили! Теплая слеза упала в темноте Бумбарашу на ладонь. Бумбараш покачнулся и почувствовал, что голова его быстро пьянеет. Луна слепила ему глаза, и мимо ушей свистел горячий ветер. - Варенька! - сказал он, плохо соображая, что говорит. - Ты брось его... Уйдем вместе. - Полоумный! - отшатнулась Варенька. - Что ты мелешь? Как уйдем? Куда?.. Под пулю?.. "И точно, куда уйдем? - подумал Бумбараш. - Уходить некуда..." Варенька вырвалась и насторожилась. - Беги, Семен! Кто-то идет! Сюда не приходи. Не надо! Она отпрыгнула и скрылась за калиткой. Слышно было, как в коровнике звякнули ведра, и Варенька поспешно вбежала на крыльцо. Бумбараш стоял, опустив голову, и ничего не соображал. На крыльце опять послышались шаги. Если бы Бумбараш не был пьян, если бы он не был ослеплен луною и оглушен свистом ветра, то по тяжелому топоту он сразу бы угадал, что это идет не Варенька - и не один, а двое. Он шагнул к калитке и нарвался на Гаврилку Полувалова и старшого из красавинской охраны, которые, чтобы их разговора никто не слыхал, шли в сад. - Стой! - крикнул Гаврилка и схватил Бумбараша за рукав. Бумбараш двинул Гаврилку коленом в живот, отскочил в кусты и тотчас же получил сам тяжелый удар по голове - должно быть, железным кастетом. Он зашатался... выровнялся, шагнул к оврагу... опять зашатался... хватаясь за ветви, выпрямился, оступился и, цепляясь за колючки, покатился под откос в овраг. Очнулся он не сразу. Голова ныла. Лоб был мокрый - очевидно, в крови. Где-то рядом журчал ручей, Но луна скрылась, и пробраться через колючки к воде он не сумел. Кое-как выбрался он наверх и задами пошел к дому. Через огород он вышел к себе во двор. Дома еще не спали. Он торкнулся - дверь была заперта. Он подошел к окошку: в избе сидели Василий, Серафима и ее отец - старик Николай. Говорили, очевидно, о нем - Бумбараше, - об избе, о костюме и о лошади... - Добрые люди! - говорила Серафима. - Да разве же мы виноваты? У нас бумага. - Печку растопить этой бумагой! А он скажет: "Вынь деньги да положь!" А где их возьмешь, деньги? Продали, прожили... - Господи, вот принесла нелегкая! Ему что - он один. Куда хочешь пошел да нанялся. Хоть бы ты чего-нибудь, папанька, сказал, а то сидит бороду чешет! Вино для людей поставили - ан, старый сыч, и навалился, и навалился! Бумбараш постучал в окно. Разговор разом оборвался. Выскочила Серафима. - Дай-ка мне воды умыться, - не выходя на свет, попросил Бумбараш. - Ты заходи в избу, там умоешься. - Дай, говорю, сюда! И захвати полотенце, - настойчиво повторил Бумбараш. - Давай полью! - сердито сказала Серафима, вынося полотенце и ковшик. - Да куда ты прячешься? Подайся к свету... Батюшки! - тихо вскрикнула она, рассмотрев на лбу Бумбараша струйку запекшейся крови. - Семен, кто это тебя? - И, вдруг догадавшись, она спросила: - Ты у нее был? Гаврилка?.. - Серафима, - сказал Бумбараш, - я под окном все слышал... Вы с братом будете ко мне хороши, и я к вам хорош... буду. Смотрите, чтоб никому ни слова!.. Кинь мне что-нибудь на сеновале. Я там лягу. - Да зайди хоть в избу! - Не надо, - заматывая голову полотенцем, отказался Бумбараш. - А отцу скажи - захмелел, мол, Семен и на сеновал спать пошел. А больше смотри ничего... На следующий день Бумбараш с сеновала не слазил. Если бы Гаврилка Полувалов увидел его голову [то сразу догадался бы, кто это был вчера в саду, и тогда], Вареньке пришлось бы плохо. Бумбараш решил отлежаться, а наутро чуть свет уйти в Россошанск и там переждать с недельку у дяди, который был жестянщиком. Несколько раз с новостями прибегала на сеновал Серафима. - Полувалов к окошку подходил, - сообщила она. - Тебя спрашивал. "Он, говорю, на хутор к крестной пошел". - "Домой вечор от меня он не пьяный воротился?" - "Да нет, говорю, как будто бы в себе. Поиграл на Васькиной балалайке да и спать лег". А на селе, Семен, что-то неспокойно. Охранники шмыгают туда-сюда. Люди болтают, будто приказ вышел - охраны больше не нужно и винтовки сдать на станцию. А Гаврилка будто бумагу эту скрывает. Кто их знает? Может быть, и враки? Разве теперь разберешь... После обеда Серафима появилась опять: - Варьку у колодца встретила. Вдвоем мы были. Больше никого. Вытянула она ведро да будто невзначай опрокинула. "Набирай, говорит, я передохну". А сама стоит и смотрит и, видать, мучается, а спросить боится... Я ей говорю: "Ты, Варвара, от меня не прячься... Семен дома. На сеновале лежит". У ней, видать, дух захватило. "А что так?" - "Да голова у него малость побита и на лбу ссадина. Тебя выдать боится". - "Серафима! - шепчет она, а сама чуть не в слезы. - Христом богом тебя молю: скажи ты ему, чтобы схоронился он отсюда подальше. Вижу я, что к худому идет дело". Тут она замолчала, ведро из колодца тянет. Руки, вижу, дрожат, а сама бормочет: "Пусть Семен Яшке Курнакову скажет: беги, мол, и ты, а то беда будет..." А что за беда, я так и недослышала. Схватила Варька ведра да домой, чуть не бегом. К вечеру Серафима рассказывала: - Яшка Курнаков приходил. Тебя ищет. Я ему говорю: "Дома нету, кажись, в рощу, на пасеку к крестному, пошел. Не знаю - вернется, не знаю - там заночует... Яшка, - г