Гайдар, Аркадий Петрович
Бумбараш[0] [1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10]
военный молодец, а вероятно всего-навсего вестовой, потянулся к Иртышу за пакетом. - Нет! - отказался Иртыш. - Отдам только самолично. - "Отлично самолично"! - передразнил его молодец. - Да что же ты, дурак, прячешь за спину? Дай хоть подержать в руках. - Вон умный - возьми да подержись, - указывая на дверную медную ручку, ответил Иртыш. - А это тебе не держалка! Зашуршала и приоткрылась тяжелая резная дверь - кто-то выходил и у порога задержался. По голосу Иртыш узнал комиссара - товарища Гринвальда. Другой голос, хрипловатый и резкий, тоже был знаком, но чей - Иртыш не вспомнил. - Как наставлял наш дорогой учитель Карл Маркс, - говорил кто-то, - то знайте, товарищ комиссар, что я готов всегда за его идеи... - Карл Маркс - это дело особое, а бомбы зря бросать нечего, - говорил комиссар. - То разоружили бы мы Гаврилу Полувалова втихую, а теперь подхватил он свою охрану - да марш в банду. Иди, Бабушкин, зачисляю тебя командиром взвода караульной роты. Постой! Я что-то позабыл: семья у Гаврилы большая? - Сам да жена. Жена у него, надо думать, товарищ комиссар, его злобному делу не сочувствует. - Это мы разберем - сочувствует или не сочувствует. Дверь отворилась, вышел комиссар Гринвальд, а за ним - коренастый, большеголовый человек в старенькой шинели, с винтовкой, у которой вместо ружейного ремня позвякивал огрызок собачьей цепи. Иртыш сразу узнал михеевского мужика Капитона Бабушкина, которого в прошлом году за грубые слова драгуны сбросили вниз головой с моста в Ульву. - Посадить дуру, конечно, следовает, - согласился Капитон Бабушкин. - Как завещал наш дорогой вождь Карл Маркс, трудящийся - он и есть труженик, а капитал - это явление совсем обратное. И раз родилась она бедного происхождения, то и должна, значит, держаться своего класса. Я эти его книги три месяца подряд читал. Цифры и таблицы пропускал, не скрою, но смысл дела понял. Капитон вышел. Комиссар оглянулся. - Эти двое не к вам, - объяснил вестовой. - В канцелярии сидят по вызову, а к вам коммерсант с жалобой да вон - мальчишка... - Что за коммерсант? А-а... - нахмурился комиссар, увидев бородатого старика, который, опираясь на палку, стоял не шелохнувшись. - Садись, купец Ляпунов. Я тебя слушаю. - Ничего, я постою, - не двигаясь, ответил старик. - Совесть, говорю я, в нашем городе уже давно не ночевала. Контрибуцию мы вам дали. Лошадей дали. Хлеба двести пудов для пекарни дали. Дом мой один под приют забрали - хотя и беззаконие, ну, думаю, ладно - приют дело божье. А сегодня, смотрю, в другом доме на откосе рамы выставили, в стенах ломом бьют дыры, антоновку яблоню да две липы вырубили. Говорят, якобы для кругозора обороны. "Что же, - кричу им, - или вы слепые? Вон гора рядом. Бери заступы, рой окопы, как честные солдаты, строй фортификацию. А почто же в стенах бить дырья?" Мы с вами по-хорошему. В других городах народ за ружье хватается, бунт вскипает. Мы же сидим мирно, и как оно будет, того и дожидаемся. Вы же разор чините, злобу. Заложников десять человек почти взяли. У людей от такой невидали со страху язык отнялся. Семьи сирые плачут. Вдова Петра Тиунова на чердаке удавилась. Это ли есть правое дело? - Врет он, Яков Семенович! - ляпнул из своего угла Иртыш. - Вдову Тиунову они сами удавили. Она была... как бы оказать... блаженная, ей петлю подсунули, а теперь по всем базарам звонят! Старик Ляпунов опешил и замахнулся на Иртыша палкой. Иртыш отпрыгнул. Комиссар вырвал и бросил палку. - Ты кто? - строго спросил комиссар у Иртыша. - Иртыш Трубников. Гонец с пакетом от командира Лужникова. - Сиди, гонец, пока не спросят... Вот что, папаша, - обернулся комиссар к Ляпунову, - тебя слушали, не били. Теперь ты послушай. Хлеба дали, контрибуцию дали - подумаешь, благодетели!.. Врете! Ничего вы нам не давали. Хлеб мы у вас взяли, контрибуцию взяли, лошадей взяли. Где нам рыть окопы, где бить бойницы - тут вы нам советчики плохие. Заложников посадили, надо будет - еще посадим. Сорок винтовок офицер Тиунов из ружейных мастерских ограбил. Сам убит, а куда винтовки сгинули - неизвестно! Отчего вдова Тиунова на другой день на чердаке оказалась - неизвестно. Однако догадаться можно... А чью ночью через Ульву лодку захватили? А кто спустил воду у мельницы, чтобы дать белым брод через Ульву?.. Я?! Он?! (Комиссар ткнул пальцем на Иртыша.) Может быть, ты?.. Нет?.. Николай-угодник!.. Иди сам, сам запомни и другим расскажи. Да, забыл! Что это у вас в монастыре за святой старец объявился? Пост, как ангел... сияет... проповедует. Я не бандит Долгунец. Монастыри громить не буду. Но старцу посоветуй лучше убраться подальше. Прочти ему что-нибудь из священного писания, иже, мол, который глаголет всуе* разные словесы насчет того, какая власть от бога, а какая от черта, то пусть лучше отыдет подальше, дондеже** не выгнали его в шею или еще чего похуже. Ступай!.. ______________ * Глаголет всуе (церк.-слав.) - говорит без надобности. ** Дондеже (церк.-слав.) - доколе, покуда. Там тебе я утром сегодня повестку послал. Сорок пар старых сапог починить надо. Достаньте кожи, набойки, щетины, дратвы. - Где? Откуда? - Поищите у себя сначала сами, а если уж не найдете, то я своих пошлю к вам на подмогу. - Бог! - поднимая палец к небу и останавливаясь у порога, хрипло и скорбно пригрозил Ляпунов. - Он все видит! И он нас рассудит! - Хорошо, - ответил комиссар, - я согласен. Пусть судит. Буду отвечать. Буду кипеть в смоле и лизать сковородки. Но кожу смотрите не подсуньте мне гнилую! Заверну обратно. Старик вышел. Комиссар плюнул и взял у Иртыша пакет и сердито повернулся к дверям своего кабинета. Иртыш побледнел. Отворяя дверь, комиссар уже, вероятно, случайно увидел точно окаменевшего, вытянувшегося мальчугана. - Что же ты стоишь? Иди! - сказал он и вдруг грубовато добавил: - Иди за мной в кабинет. Иртыш вошел и сел на краешек ободранного мягкого стула. Комиссар прочел донесение. - Хорошо, - сказал он. - Спасибо! Что по дороге видел? - Трех казаков видал у Донцова лога. Два - на серых, один - на вороном. Возле Булатовки два телеграфных столба спилены... Да, забыл: из Катремушек шпион убежал. По нем из винтовок - трах-ба-бах, а он, как волк, закрутился, да в лес, да ходу... Дали бы и мне, товарищ комиссар, винтовку, я бы с вами! - Нет у нас лишних винтовок, мальчик. Самим нехватка. Дело наше серьезное. - Ну, в отряд запишите. Я пока так... А там как-нибудь раздобуду. - Так нельзя! Хочешь, я тебя при комиссариате рассыльным оставлю? Ты, я вижу, парень проворный. - Нет! - отказался Иртыш. - Пустое это дело. - Ну, не хочешь - как хочешь. Ты где учился? - В ремесленном учился на столяра. Никчемная это затея - комоды делать, разные там барыням этажерки... - Иртыш помолчал. - Я рисовать умею. Хотите, я с вас портрет нарисую, вам хорошую вывеску нарисую? А то у вас какая-то мутная, корявая, и слово "комиссар" через одно "с" написано. Я знаю - это вам маляр Васька Сорокин рисовал. Он только старое писать и умеет: "Трактир", "Лабаз", "Пивная с подачей", "Чайная". А новых-то слов он совсем и не знает. Я вам хорошую напишу! И звезду нарисую. Как огонь будет! - Хорошо, - согласился комиссар. - Попробуй... У тебя отец есть? - Отца нет, от вина помер. А мать - прачка, раньше на купцов стирала, теперь у вас, при комиссариате. Ваши галифе недавно гладила. Смотрю я, а у вас на подтяжках ни одной пуговицы. Я от своих штанов отпороть велел ей, она и пришила. Мне вас жалко было... - Постой... почему же это жалко? - смутился и покраснел комиссар. - Ты, парень, что-то не то городишь. - Так. Когда при Керенском вам драгуны зубы вышибли, другие орут, воют, а вы стоите да только губы языком лижете. Я из-за забора в драгун камнем свистнул да ходу. - Хорошо, мальчик, иди! Зубы я себе новые вставил. Иным было и хуже. Сделаешь вывеску - мне самому покажешь. Тебя как зовут? Иртыш? - Иртыш! - Ну, до свиданья, Иртыш! Бей, не робей, наше дело верное! - Я и так не робею, - ответил Иртыш. - Кто робеет, тот лезет за печку, а я винтовку спрашиваю. Иртыш побежал домой в Воробьеву слободку. С высокого берега Синявки пыльные ухабистые улички круто падали к реке и разбегались кривыми тупиками и проулками. Все здесь было шиворот-навыворот. Убогая колокольня Спасской церкви торчала внизу почти у самого камыша, и казалось, что из сарая бочара Федотова, что стоял рядом на горке, можно было по колокольне бить палкой. С крыши домика, где жил Иртыш, легко было пробраться к крыльцу козьей барабанщицы, старухи Говорухи, и оттуда частенько летела на головы всякая шелуха и дрянь. Но зато когда Иртыш растоплял самовар еловыми шишками, дым черным столбом валил кверху. Говорухины козы метались по двору, поднимая жалобный вой. Высовывалась Говоруха и разгоняла дым тряпкой, плевалась и ругала Иртыша злодеем и мучителем. Жил на слободке народ мелкий, ремесленный: бондари, кузнецы, жестянщики, колесники, дугари, корытники. И еще издалека Иртыш услыхал знакомые стуки, звоны и скрипы: динь-дон!.. дзик-дзак!.. тиу-тиу!.. Вон бочар Федотов выкатил здоровенную кадку и колотит по ее белому пузу деревянным молотком... Бум!.. Бум!.. А вон косой Павел шаркает фуганком туда-сюда, туда-сюда, и серый котенок балуется и скачет за длинной кудрявой стружкой. "Эй, люди, - подумал Иртыш, - шли бы лучше в Красную Армию". Он отворил калитку и