Гайдар, Аркадий Петрович
На графских развалинах[0] [1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11]
вого, угасающего горизонта. И Яшке показалось, что Дергач чем-то не по-детски глубоко опечален. Однако, заметив на себе пристальный взгляд Яшки, Дергач быстро повернулся и сказал, вставая: - Достань завтра у отца махорки... и принеси сюда, а то у меня вся повышла... Я буду ждать здесь же об эту пору. И, не прощаясь, он раздвинул кусты и исчез, оставив Яшку размышлять о странной встрече и странном новом товарище. Дома тихо. Потрескивают угли в самоваре. Яшка строгает деревянную дощечку. Нефедыч углубился в чтение. Из-за развернутого листа газеты виден его красный лоб, отсыревший после пятого стакана чая. Нюрка мастерит кукольную шляпу. Мать возится на кухне. - Не пойму, - слышится ее голос. - Никак не пойму, куда девались из сеней полчугуна вчерашнего борща. Чугун на месте, а борща нет. Анка! Ты поросюку не выливала? - Нет, мам! - Ну так, должно быть, этот идол опрокинул. "Этот идол", то есть Яшка, сидит и пыхтит, обглаживая дощечку, и делает вид, что разговор его не касается. - Тебе, что ли, говорят? Ты опрокинул? - сердито повторяет мать. Яшка, нехотя и не отрываясь от работы, отвечает: - Кабы я, мам, опрокинул, так все бы на полу было, а раз пол сухой, значит, и не опрокидывал. - А пес вас разберет! - еще больше раздражается мать. - Тот не брал, этот не опрокидывал, что же он, высох, что ли? Отец! Да брось ты свою газету! Кто же, выходит, взял-то? Нефедыч не торопясь складывает газету и, очевидно расслышав только конец фразы, отвечает невпопад: - Действительно... И кто бы мог подумать. Опять они взяли, да как ловко, что и не подкопаешься. - Да кто они-то? Кому же это прокислый суп понадобился? - Да не суп... какой суп? - растерянно оглядываясь и с досадой отвечает Нефедыч. - Я говорю, консерваторы опять власть ваяли. Убедившись в том, что ни от кого толку не добьешься, мать плюнула и принялась греметь посудой. А Нефедыч, почувствовавший желание поговорить, продолжал: - И казалось бы, что отошло их время. Ан нет, вывертываются еще. Скажем, вон, например, наш граф. Имение у него посожгли, сам где-то по заграницам шатается. А все, поди-ка, мечтает, как бы старое вернуть. Да еще бы и не мечтать! Возьмем хотя бы имение - чем там ему не жизнь была? Картинка - что снутри, то и снаружи. Одни оранжереи чего стоили. И чего там только не было - и орхидеи, и тюльпаны, и розы, и земляника к рождеству... Пальма даже была огромная, больше двух сажен. Специально с Кавказа, из-под Батума, выписали. Я говорю ему: "Ваше сиятельство, куда же мы этакую махину денем - это всю оранжерею ломать придется!" А он отвечает: "Ничего, ты ее прямо в грунт посади, а каждый год к холодам возле нее специальную постройку из стекла делай, а к весне опять разбирать будем". Ну и разбирали. Красивая пальма была. Мне тогда за уход граф двадцать пять целковых подарил... как раз в мае. - Вот еще спятил, старый. Да разве же у нас свадьба в мае была? Свадьбу как раз после троицы сыграли. - Уж не знаю, после троицы или после чего, а только в мае мы тогда как раз левкои высаживали. - Что ты мне говоришь! - раздражаясь внезапно, как и всегда, говорит мать. - Посмотри в метрики, за божницей лежат. - Мне смотреть нечего. Я и так помню. Еще тогда старший барчук только что из кадетского корпуса на каникулы приехал и фотограф снимал его под пальмой. У меня и сейчас где-то карточка эта сохранилась... Яшка, я показывал тебе эту карточку? - Сто раз видел, - отвечает Яшка. Мать, негодуя, всплескивает руками и лезет за метриками за божницу. Она долго не может найти нужную ей бумагу. За это время пыл ее несколько остывает, ибо, прикинув в уме, она начинает припоминать, что троица в том году, когда была свадьба, как будто бы и в самом деле была ранняя и приходилась на май. Но тут ее внимание отвлекает другое обстоятельство. - Анка! - слышится опять ее голос. - Ты не убирала из-за божницы венчальные свечи? - Нет, мам! - Отец! Уж ты, конечно, не трогал свечей? - Двадцать пять лет не трогал, - покорно подтверждает Нефедыч. - Как раз со дня самой свадьбы не трогал. - А я их на прошлой неделе еще видела. Куда же они девались? Наверно, опять Яшка куда-нибудь засунул. Яшка, поскольку вопрос не обращен прямо к нему, продолжает молча сопеть над доской. - Яшка! Ты, паршивец этакий, должно быть, извел свечи? Яшка кончает работу, кладет нож на стол и отвечает серьезно, но в то же время чуть лукаво посматривая на мать: - У нас, мам, по наказу Ленина электричество провели, так что мне при нем и без ваших свечей светло. - Так куда же они делись-то? Вот еще чудные дела! Борща никто не выливал, свечей никто не брал, а ничего на месте нету. Что ты тут с ними будешь делать! Ранним утром, когда еще в доме все спали, из окошка высунулись белокурые вихры Яшки. Увидав Вальку, нетерпеливо ждавшего возле забора, Яшка спрыгнул на влажную траву, и оба мальчугана исчезли в малиннике. Через минуту они вынырнули оттуда, причем Яшка осторожно нес большой глиняный горшок, завязанный в грязную тряпицу. Выбравшись за огороды, ребята быстро помчались по тропке, ведущей мимо кустов и оврагов к развалинам "Графского". По пути Яшка рассказывал про вчерашнюю встречу: - И вовсе он без гири, а в кармане у него воробей... и козлов они не жрут, а все это мальчишки со страха брешут. А сегодня мы вдвоем к нему пойдем. Ежели он с нами сдружится, он нас от Степкиной компании застоит. Он сильный, и ему все нипочем. А потом, он ежели и вздует кого, то на него некому пожаловаться, а на нас чуть что - и к матери. - А почему он беспризорный? Так, для своего интереса или домашних никого у него нет? - Не знаю уж! Не спрашивал еще, только вряд ли, чтобы для интереса: у беспризорных-то ведь жизнь тяжелая. Я вот вырасту, выучусь, на завод пойду или еще куда служить, а он куда пойдет? Некуда ему вовсе будет идти. Роща встретила мальчуганов утренним шумом, задорным гомоном пересвистывающихся птиц и теплым парным запахом высыхающей травы. Вот и развалины - молчаливые, величественные. В провалах темных окон пустота. Старые стены пахнут плесенью. У главного входа навалена огромная куча щебня от рухнувшей колонны. Кое-где по изгрызенным ветрами и дождями карнизам пробивались поросли молодого кустарника. Нырнув в трещину каменной ограды и пробравшись через чащу бурьяна и полыни, доходившей им до плеч, ребята остановились перед сплошной завесой буйно разросшегося одичалого плюща. Посторонний глаз не разглядел бы здесь никакого прохода, но ребята быстро и уверенно взобрались на полусгнивший ствол сваленной липы, раздвинули листву, и перед ними открылось отверстие окна, выходящего из узкой, похожей на колодец комнаты без крыши. Поднявшись по лесенке, они очутились уже в большой комнате второго этажа, из окон которой можно было видеть кусок Зеленой речки и тропку, ведущую в местечко. Отсюда они попали на балкон, прямо перешли на крышу, дальше через слуховое окно вниз. Здесь было совсем темно, потому что комната эта раньше служила, очевидно, кладовой, и железные ставни с заржавленными засовами крепко запирали окна. Яшка где-то пошарил рукою. Достал огарок позолоченной венчальной свечи с бантом и зажег его. В углу показалась железная дверца. Добравшись до нее, Валька дернул за скобу. Ржавые петли горько заплакали, заскрипели, и ребята очутились в большом полуподвале с узенькими окнами, выходящими на поверхность заплывшего водорослями пруда. И тотчас же в приветствие мальчуганам раздался из угла веселый, задорный визг. - Волк, Волчоночек, Волчонок! - закричали ребята, бросаясь к привязанной за ошейник собаке. - Соскучился... проголодался. Гляди-ка, весь, как есть до корки, хлеб съел, и воды в корытце нисколечко. Волк, повизгивая, помахивал хвостом, пока его развязывали. Потом запрыгал возле горшка, ухитрился лизнуть Яшкину щеку и чуть не сшиб с ног Вальку, упершись ему лапами в спину. - Да погоди же ты, дурень... дай горшок-то развязать... Ну, на - лопай. Собака стремительно запустила морду в прокислый борщ и с жадностью принялась лакать. Подвал был сухой и просторный. В углу лежала большая охапка завядшей травы. Здесь находилось тайное убежище ребятишек, спрятавших сюда преступного душителя чужих кур - собаку Волка. Поджидая, пока Волк насытится, ребята завалились на охапку травы и принялись обсуждать положение. - Еду трудно доставать, - сказал Яшка. - Ух, как трудно! Мать и то вчера борща хватилась. А Волк-то все растет... Гляди-ка, он уже почти все слопал. Ну где на него напасешься! - У меня тоже, - уныло поддакнул Валька. - Мать увидала один раз, как я корки тащу, давай ругаться. Только не догадалась она - зачем. Думала, что кривому развозчику на пареные груши менять. Что же теперь делать? А на волю выпустить еще нельзя? - Нет, пока еще нельзя. Скоро суд будет насчет Степкиных кур. Мамку вызывают, а меня в свидетели. - В тюрьму могут засадить? - Ну, уж в тюрьму! Деньги, скажут, за кур давайте. А где ж их возьмешь, денег-то. И на что только им деньги, они и так богатые, на базаре-то вон какая лавка. Волк подошел, облизываясь, и лег рядом, положив большую ушастую голову на Яшкины колени. Полежали молча. - Яшка, - спросил Валька, - и зачем, по-твоему, этакий домина? - Какой? - Да огромный. Его ежел