Гайдар, Аркадий Петрович
Жизнь ни во что[0] [1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18]
снегу. Ямщик схватил опять сумку, обернулся назад и, заметив на горизонте мчавшихся на выстрелы, очевидно, вернувшихся жандармов, бросился к лошадям. Крепкая ругань сорвалась с его губ: оглобля санок была переломлена. Бежать по дороге было бы бесцельно, бежать в сторону из-за глубокого снега нельзя. Он выскочил на дорогу, обернулся еще раз, соображая, что бы это такое сделать. Как вдруг он насторожился, отскочил в сторону и, выхватив свой маузер, вскинул его на захрустевшие придорожные кусты. Мягко скользнув по снегу, оттуда выехала стройная девушка, охваченная серой, мягкой фуфайкой, с тонкими бамбуковыми палками в руках. От быстрого бега она слегка запыхалась и сейчас, столкнувшись с маузером, увидав опрокинутые сани и валяющихся людей, слегка вскрикнула и остановилась. - Дай лыжи, - коротко сказал ей Лбов. Она вскинула на него глаза и, совершенно не обращая внимания на маузер, как будто бы не из-под угрозы, а по доброй воле, легко соскочила на дорогу и воткнула палки в снег. - Возьмите. Ремни были маловаты, но перевязывать их было некогда, и человек с трудом всунул в отверстие сапоги и схватил палки. Перед тем как оттолкнуться, он встретился с глазами незнакомки. - Я вас знаю, - после легкого колебания сказала она. - Вы Лбов. - Я Лбов, - ответил он, - а я вас не знаю, - он посмотрел на тонкую, теплую, плотно охватившую ее фигуру фуфайку, на мягкие фетровые бурки и добавил: - А я не знаю и знать не хочу. Зигзагообразной складкой дернулись губы девушки, она откинула голову назад и спросила: - Вы невежливый? Я Рита... Рита Нейберг. - А мне наплевать, - ответил он, - и вообще, на все наплевать, потому что за мной гонятся жандармы. Он сильным толчком выпрямил сжатые руки, и лыжи врезались в гущу кустов. Еще один толчок - и он исчез в лесу... - Сволочь, - сказала Рита в бешенстве, - взял лыжи и хоть бы спасибо сказал... И кого это он убил?.. Даже двух. Пересиливая отвращение, она с любопытством заглянула за сани. - Барышня, - окликнул ее вдруг кто-то из сугроба, - барышня, он уже ушел? "Один не умер еще", - подумала Рита и подошла к Чебутыкину. - Он ушел? - Ушел, ушел, - ответила она, - а вы ранены? - Нет, я не ранен, а так. - То есть как это так? Чего же вы тогда дураком лежите в сугробе? - крикнула Рита. - И как это вам было не стыдно: вдвоем с одним справиться не могли? Чебутыкин забарахтался, выполз из сугроба и, стараясь вложить в слова некоторую убедительность, сказал ей: - Мы и так сопротивлялись, но что же мы могли?.. - Молчите, и ни слова, - презрительно сквозь зубы сказала Рита, потому что с одного конца торопливо на лыжах приближались два отставших ее спутника, встревоженные выстрелами, а с другой - во весь опор мчались конные жандармы. Зимнее солнце скользнуло за горизонт как раз в ту секунду, когда стражники соскакивали с коней. - Ограбили-таки!.. - громко крикнул один из стражников. - И кто это мог подумать, что он вместо ямщика... Из своих рук прямо выпустили. Ваше имя? - спросил он Чебутыкина. Чебутыкин с достоинством отвернул шубу, чтоб виднее были форменные пуговицы на тужурке, и хотел медленно и толково ответить, но унтер-офицер не дал ему докончить и сказал резко: - По подозрению в сообщничестве с государственным преступником, разбойником Лбовым, вы арестованы. Унтер-офицер любил торжественные фразы, но от этой торжественности у титулярного советника Чебутыкина захватило дух - он хотел что-то сказать, но не смог и только подумал: "Господи, ну и день... Господи, и какой же это удивительно проклятый день!" 4. В землянке, занесенной снегом Пробежав на лыжах верст пять, Лбов остановился. Он вытер рукавицей взмокший лоб и сел на сваленное и заметенное снегом дерево. Было почти совсем темно, снег стал матовым, а деревья слились в одну крепкую, черную тень. Лбов посмотрел на сумку, хотел открыть ее, но сумка была заперта, он вынул нож, собираясь ее надрезать, но раздумал, потому что в темноте можно было выронить что-либо или растерять ее содержимое потом по дороге. "Здорово, - подумал он и вынул из кармана револьвер, захваченный у убитого стражника. - Смит, - решил он, - ну и то ладно, пригодится". Он повернул несколько раз барабан, положил револьвер обратно, встал на лыжи и поехал дальше. В темноте ветки хлестали по лицу, и голову часто обсыпало мелкой снежной пылью, падающей со встряхиваемых кустов. Часа через полтора он добрался до такой гущи, что огонек землянки вынырнул вдруг - только перед самыми глазами. Стольников был дома, он выскочил на двор и крикнул удивленно: - Сашка! Откуда тебя в этакое время? Я думал, ты в Мотовилихе заночуешь. - Было дело, - коротко ответил Лбов и, подходя к сеням, спросил: - А у нас кто еще? - Двое из наших, Степан Бекмяшев и потом еще один - Федор. - Что за Федор? - с удивлением спросил Лбов и наморщил лоб. Он был осторожен и не любил, когда к нему приходили новые незнакомые люди. - Свой человек, заходи скорей, узнаешь. Лбов вошел, не здороваясь, сел на лавку и, показывая пальцем на нового человека, спросил прямо у Степана: - Он кто? - Из питерской боевой организации, - не менее прямо ответил Степан, - да ты не думай ничего, шальная голова, мы ручаемся. - Я не думаю, - проговорил Лбов и, повернувшись к Федору, сказал коротко: - Ну, говори! Питерский товарищ с любопытством посмотрел на Лбова. - К тебе скоро приедут еще четыре человека. - Зачем они мне? - И Лбов мотнул головой. - Как зачем, вместе лучше! У вас будет тогда настоящая боевая группа... - Группа, - повторил Лбов и задумался, точно само это слово внушало ему некоторое подозрение. - Как ты сказал - боевая группа? А кто в ней будет? - Два анархиста, один эсер и один социал-демократ. - Я не про то спрашиваю, я спрашиваю: ребята надежные? - Посмотришь - увидишь. Как у тебя насчет оружия? - Плохо, - ответил вместо Лбова Стольников, - револьверов много, по Мотовилихе обыски повальные, ребята все сюда направляют на сохранение, а винтовок - всего одна. - Привезут, - сказал Федор, - нужны только деньги. Ты достань денег. Лбов с минуту подумал, потом поднял сумку, раскрыл нож и провел им по коже. Целая пачка писем вывалилась на стол. Распечатали. Денег было около тысячи рублей. Триста Лбов тут же отдал Федору. Триста оставил себе, а остальные передал Степану. - Это вам пока на подпольную, - добавил он, - будет с вас, ведь вам все равно на разговоры. - Как на разговоры? - И Федор удивленно переглянулся со Стольниковым и Степаном. - А так, на разговоры, - повторил Лбов. - Я понимаю - оружие покупать, бомбы; ты скажи, чтобы больше бомб привозили, беда как люблю бомбы - на это я понимаю, а что зря языками трепаться. Да скажи, чтобы к маузеру мне патронов привезли, - добавил он, опять срываясь на прежнюю мысль, - побольше патронов, мне очень нужны хорошие патроны. - Потом он помолчал и, точно принимая окончательно какое-то решение, добавил: - И хорошие ребята тоже нужны. Только такие, которым бы на все наплевать. - Как наплевать? - не понял его Федор. - А так, в смысле жизни. Вскипятили чай, а за чаем много говорили. Лбов оживился, его темные глубокие глаза заблестели и, крепко сжимая руку петербургского товарища, он сказал: - Так пусть приезжают, пусть обязательно приезжают, мы тогда такое, такое устроим, что они дрожать будут, собаки. Потом сел на лавку и спросил: - У тебя книжки с собой нет? - Есть, - и Федор подал ему. - На, читай пока. - Я не могу сам, - резко ответил Лбов и с досадой сжал губы. - Учиться не у кого было, - добавил он зло. Он не любил, когда ему приходилось вспоминать о своей безграмотности. Это было его больное место. - Я прочитаю, давай слушай, ребята! - и Степан взял книгу. Огонек лампы тускло дрожал в задавленной лесом, в заметенной снегом землянке. И три бородатых человека молча слушали четвертого, и из маленькой затрепанной книжки выпадали горячие готовые слова, выбегали горячими ручейками расплавленных строчек и жгли наморщенные лбы пропащих голов. - Читай, читай, - изредка говорил Лбов, когда Степан останавливался, чтобы передохнуть, - начинай опять с прежней строчки. - "...теперешнее правительство само порождает людей, которые в силу необходимости должны переступить закон. И правительство, с неслыханной жестокостью, плетьми и нагайками пытается взнуздать этих людей и тем самым еще больше ожесточает их и заставляет их решиться: или погибнуть, или попытаться разбить существующий строй..." - Это про нас, - перебил Лбов, - это написано как раз про нас, которые жили, работали и которым некуда теперь идти. Для которых все дороги, кроме как в тюрьму, заперты до тех пор, пока будут эти самые тюрьмы. Давеча вот ты читал что-то насчет цены... - Ценности, - поправил Федор. - Насчет ценности. Это лишнее. А вот про это, про что ты читал, писать надо. И потом, достань мне, милый друг, где-нибудь книжку, в которой написано, как самому делать бомбы. - Хорошо, я пришлю, - сказал питерец и с удивлением посмотрел на Лбова: сколько в нем энергии, неорганизованной воли и ненависти. И питерский товарищ подумал, что хорошо бы частицу этой глубокой, сырой ненависти вселить в умы рабочих столицы; тех, которые, сдавленные жандармскими аксельбантами после проигранного восстания, начинают опускать головы и падать духом. Они долго еще говорили. В эту снежную,