Гайдар, Аркадий Петрович
В дни поражений и побед[0] [1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20] [21]
кучке пленных. -- Ну, стервецы! -- сказал он, -- пострелять бы вас, как собак, надобно. Против кого идете? Против своего брата-мужика. Адмиралы вам нужны, да генералы. Каиново племя, счастье ваше, что время такое... Валяйте к ним опять, когда хотите. Все равно сдыхать им скоро... Вы, господа хорошие, и вы, мадамы! по заграницам, должно, разъедетесь... больше вам деваться некуды. Так смотрите! Чтоб навек сами помнили и другим рассказать не забыли... Вот, мол, как с нами!.. вот, как нас в России!.. Пусть знают тамошние гадюки, что и им то же самое когда-нибудь будет! Он остановился и гневно добавил, переводя дух: -- Ну, а теперь всего хорошего... Убирайтесь к чорту! Да бегом чтобы, а кто отставать будет, вдогонку получит! -- Товарищи! А не постреляете? -- робко и недоверчиво переспросил кто-то. -- Постреляем, если долго еще глаза мозолить будете, -- крикнул матрос, -- ну, раз... два... три! Да живо, сволочи, во всю прыть!.. И когда те кучею понеслись, толкаясь и обгоняя друг друга, приказал: -- А ну-ка, поддайте им пару, ребята! Дай несколько раз поверху... Вот так!... Вот так!.... Ишь как припустилися. Винтовки, повозки, ящики, свалили в одну кучу. Обложили сеном из тарантасов и подожгли, -- чтобы не досталось никому. Костер заполыхал, затрещал по сухому дереву, взметываясь в небо ярко. -- Хвеерверк! -- сказал кто-то. -- Люминация... Как в царский день... -- Эк, наяривает, должно в городе видно. -- Пес с ним, что видно. Его, и город бы, да со всех четырех концов! -- Зачем город? Так наш скоро будет! -- говорил возбужденный удачей матрос. -- Скоро, ребята! И окрикнул громко: -- Даешь теперь в горы, ребята! Собирайся живей, скоро отряды примчатся и пешие и конные. Гоняться будут со злостью, и день и ночь. Чорт с ними, пускай гоняются... Ведь напоследок!... Темно-синяя ночь спустилась над горами. Не шепчутся деревья в безветренном просторе; не плывут облака по мерцающему огнями небу; замерло все кругом... спит. Горит костер на лужайке. Не горит, а тлеет, поблескивая угольками, золоченым кругом раскинувшись по отдыхающей земле. Возле него кучкой несколько человек. Говорят негромко, вполголоса, стараясь не нарушить тишину ночи. -- Нет, Егор, нет! Как ты хочешь, а это, брат, лишнее. Баба -- она баба и есть... спрос с нее небольшой. Нехорошо ты делаешь, право! Ну что от нее вреда? Нуль! Другое, когда б она тебе сделала что-нибудь. А так... -- Сделала! -- коротко и твердо отвечал Егор. -- Сделала! -- тебе мало, что она офицерова жена? Мало! Ну уж ты, как хочешь, а для меня много. Может быть, по-твоему, если бы я сейчас, при случае, встретил жену нашего заводчика, Карташева... тоже ее пальцем бы тронуть не надо? Да, да!... Ты не перебивай! Тоже тронуть не надо, потому что не она сама, а он с нас за полтинник жилу тянул. А с него кто денег требовал, а за чей счет к ейным именинам там разные ожерелья да черторелья... Ну, так ты и молчи! Одна шайка, одна лавочка была. Все распределено -- кому что! -- Смотри! Попадешь и ты когда-нибудь, -- вставил кто-то, -- ох, взгреют тогда тоже! -- А попаду, милости христа-ради тоже просить не буду! Не думай! Яшка хлопнул себя по рваным коленям и ответил, усмехаясь: -- Конево дело, он не попросит. Потому, хоть проси, хоть молчи -- один каюк! И добавил уверенно: -- Ни чорта! Теперь недолго. Через недельку и товарищи будут. Все целы останемся. Сергей почувствовал, что его кто-то тихонько дернул за рукав. Обернувшись, он увидел, что Силантий лежит на спине, уставившись куда-то далеко в небо. -- Ты что? -- спросил он, подвигаясь к тому. Тот поднялся на руку, потом сел, поджав ноги под себя, и сказал, как бы раздумывая, спросить или нет: -- Смеются вот они надо мной... Скажи, парень, как по-твоему, есть бог или нет? -- По-моему нет. -- Нет! А отчего тогда звезды светют? Ну хоть одна какая, а то тыщи звезд и все светют! -- Звезды тут не при чем, дядя Силантий!.. -- ответил Сергей, несколько озадаченный такой постановкой вопроса. -- Нет при чем! -- убежденно перебил его тот. -- При чем! Должен же быть кто-нибудь старшой-то?! -- Его хлебом не корми, только подай ему старшого, -- вставил Егор, -- вот уж правда -- кому что! Дядя Силантий промолчал, потом спросил опять, обращаясь только к Сергею: -- Придут товарищи, может тогда спокой настанет? -- Конечно, настанет, -- подтвердил Сергей. -- У меня, парень, хатенка есть... хозяйствишко, баба тоже, и девчонка. Сына-то нет, давно еще помер... А девчонка есть... Такая шустрая -- Нюркой зовут. Чать повыросла, полгода как не видал. Он замолчал и долго думал о чем-то, улыбаясь изредка. Эх, партизан, партизан! Знал ли он, что давно уж прошел по станицам, с черным черепом на трехцветном флаге, особый отряд; что развеялся и пепел от сожженной хатенки, что запорота нагайками баба. Уведена на казенный котел коровенка, и бродит где-то по селам... да и не бродит уж, должно быть, маленькая голубоглазая Нюрка. Встал матрос и сказал: -- Ну, ребята, полно! смотри-ка, все давно уж дрыхнут. Поднялся за ним Егор. Разошлись и остальные. Ушел за горы на пост новый часовой. Утихло все. Где-то в темных кустах переливчато журчал ручеек и булькал пузырьками мирно. Крепко, спокойным сном, окутавшись тишиной, отдыхала земля. Чутко... Тревожно спали люди. На море, у города, корабли Антанты дымили трубами, ревели сиренами могуче, сверкали огнями ярко. Дни и ночи работали, забирая накипь и хлам революции. Толпились люди, толкались. Бесконечными вереницами, как потоки мутной, бурливой воды, вливались в обширные трюмы и вздыхали облегченно под защитою молчаливых пушек и бросали взгляды, полные бессильной злобы, страха и тоски, на оставленную ими землю, на восток, где алые зарницы, предвестницы надвигающихся пожаров революции, вспыхивали все ярче и ярче. Стояли спокойно капитаны на рубках. Глядели с высоты своего величия на встревоженных и мечущихся растерянно, оставляющих свою страну, людей. На десятки тысяч хорошо вооруженных солдат, покидающих почему-то поля сражений; на хаос, на панику, на бессильную горькую ненависть побежденных. И карандашом по блокнотам складывали и множили что-то, чуть-чуть удивленные, капитаны, прикидывая пачками цифр, точно. Разве мало орудий, патронов, пулеметов и снарядов привозили они? Росли тогда под привычной рукой колонки; единицы к единицам, нули к нулям... Говорили длинные строчки цифр, ясно и несомненно, предрешая победу. И были потому смутны и непонятны причины поражений спокойным капитанам с чужих кораблей. Ибо непонятна, загадочна и неучтена ими была разбушевавшаяся стихия революции, с ее беспредельной силой, с ее беззаветным порывом, перед которой склониться и в котором утонуть должно было все. Расхаживали офицерские отряды, с бесшабашно-пьяными песнями по улицам города. Чтобы убить чем-нибудь время, от корабля до корабля, которые то скрывались за морским горизонтом, то появлялись опять за новым грузом, -- охотились по горам за зелеными, на них напоследок срывая злобу за неудачи, за проигрыш, за все. А с фронта лучшие части, цвет и гордость контр-революции, казаки, дроздовцы, корниловцы, марковцы -- бежали, бежали, разбитые, деморализованные, потерявшие всякую веру в свое дело, в себя и в своих вождей. Впервые над городом сегодня коршуном прокружился красный аэроплан и, обстрелянный со всех сторон, точно издеваясь, плюнул вниз, засверкавшими серебром на солнце, тысячами беленьких листовок и улетел спокойно, исчезнув за горами на востоке. А люди с окраин, люди с подвалов нетерпеливо поджидали, когда спустятся на землю долгожданные вести с того края, и, осторожно оглядываясь, прятали листки по карманам. А дома, собираясь кучами, долго и жадно читали. В этот день, споткнувшись, Егор зашиб о камень ногу. -- Пес его тут приткнул! -- с досадою говорил он, прихрамывая. -- Только недоставало, чтобы в теперешнее время сиднем сесть. -- Пройдет, Егор Кузьмич, -- утешал его Федька. И на том основании, что все равно скоро товарищи придут и "медикаментов" можно не экономить, выкрасил тому почти всю ногу в темно-коричневый цвет, истратив на это последние полпузырька иоду. -- Пройдет! -- уверял он. -- Ежели после эдакой пропорции как рукой не снимет, уж тогда и не знаю что! Ходили последние дни ребята сами не свои. Чем ближе подвигались красные, тем с большим нетерпением ожидали их партизаны, потому что каждый надеялся отдохнуть тогда, хоть немного, от волчьей жизни. Узнать о судьбе оставленных на произвол во вражьей среде родных и близких. Увидать окончательный разгром белых и долгожданную Советскую власть. -- Ты куда ж тогда, милай, деваешься? -- спрашивал матроса добродушный Силантий. -- Когда? -- А как товарищи придут! -- В море уйду, -- отвечал тот, потряхивая головой. -- В море, брат, широко, привольно. Даешь тогда во всех краях революцию бунтовать! Я ведь при радио-машинах раньше служил. Знаешь ты, что это такое? -- Нету! -- говорил тот, прислушиваясь с любопытством. -- Это, брат, штука такая. На тыщи верст говорить может. Захотел ты, скажем, в Англию, или Францию рабочему что сказать, повернул раз, а уж там выходит: "Товарищи! Да здравствует всемирная революция!" Захотел буржуазию подковырнуть, навернул