Гайдар, Аркадий Петрович
В дни поражений и побед[0] [1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20] [21]
в другой, а уж те читают: "чтоб вы сдохли, окаянные, придет и на вас расправа". Или еще что-нибудь такое. Дядя Силантий слушал удивленно, потом спросил, немного недоверчиво, у Сергея, к которому всегда обращался со своими сомнениями. -- А не хвастает он зря, парень? -- Нет, не хвастает, -- подтвердил тот, -- верно говорит! Вечерело. Заходило солнце. Точно вспугиваемый, то налетал, то снова прятался мягкий ветер. -- А что! -- сказал матрос, -- не пора ли, ребята, за хлебом? -- Пора, -- ответил Егор. -- Ребята сегодня последние корки догрызли. -- Ну вот! А то завтра, чуть свет, к Косой горе, я думаю. С кем вот послать только. У тебя нога болит. С Васькой разве?... -- Дай я пойду, -- предложил Сергей. -- Ты? -- Ну! -- Ступай, пожалуй. Человек с десяток с собой возьми. Они там тебе покажут, у кого. Назначенные в фуражировку, за хлебом, который был отдан на выпечку в один из домиков, близ города, наскоро поужинали и собрались. -- Смотрите! -- говорил матрос, -- хоть и далеко, а все же, чтобы к рассвету, как уходить, из-за вас задержки не было. -- Хлеб-то дорогой не пожрите! -- предупредил кто-то. -- Пошли! Сергей ушел со своей командой, оставшиеся покалякали еще около часу. Солнце уже скрылось, лишь последние лучи его, откуда-то уже из-за земли, отражались густо-красноватым блеском на тучных облаках. Пора было спать. Завтра чуть свет надо было подниматься. Но не могли еще утихнуть оживленные разговоры. Все строили всевозможные планы и предположения на будущее. Кто собирался снова итти на землю, на заводы, кто в Красную армию. Спорили и смеялись над Яшкиным описанием картины, как: -- ....... Сошников на коне впереди, по Серебряковской.... а все буржуи, какие только если останутся, по панели во фронт стать должны... -- Зачэм буржуй? -- запротестовал Румка. -- Буржуй не надо оставлять... Рабочий на панэл встрэчать будэт... флаг махать. А буржуй затылка пуль пускать надо... Захохотали и решили, что Румка говорит дело. Вдруг недалеко впереди послышался сильный и резкий свист. Смех сразу оборвался. Разговоры затихли. -- Что это такое? -- прислушиваясь, вскочил матрос. -- Постовой? Свист повторился, повскакали все, бросились к винтовкам -- патронташей же и так никогда не снимали. Из-за деревьев выбежал один из партизан, запыхавшись. -- Ребята! -- проговорил он, еле переводя дух. -- Внизу белые... Много... Прут прямо в нашу сторону... -- Далеко? -- С версту. -- Ладно! Смеются! -- крикнул матрос. -- Все равно не догонят! -- Утекать? -- Ясно! Скорей, ребята, за мною... Слушай! -- крикнул он, останавливая одного из пробегающих. -- Слушай, Семка! Крой во весь дух, сколько только есть мочи... За нашими... за ребятами. Скажи, чорт с ним с хлебом! Пускай прямо к Косой горе пробираются. Там ожидать будем. -- Ладно! -- ответил тот, бросаясь в сторону. -- Да держи правей! -- крикнул он ему вслед. Но тот уже не слыхал. Через несколько минут лихорадочной спешки отряд быстро и бесшумно уходил в горы. -- Я знаю их повадку, -- говорил на ходу матрос прихрамывающему Егору. -- Они теперь по верхам лазить будут. А мы возле дороги, кого ни то, навернем. Начинало совсем темнеть. Сзади далеко где-то послышалось несколько выстрелов. Посланный вдогонку за Сергеевым отрядом, Семка, пригнувшись, стрелой полетел и исчез, извиваясь, как угорь, между деревьями. Он перескакивал через камни. Чуть-чуть не кубарем покатился вниз по склону и, взметнувшись на какой-то гребень, оцепенел на мгновение, увидав перед собой каких-то поднимающихся солдат. -- Белые!... И, невзирая на крики "стой!", на затрещавшие выстрелы, преследуемый бегущими за ним людьми, он бросился назад и в сторону. Густые сумерки падали на землю. Сливались под одно тени. Может быть, и ушел бы легко партизан. Может быть, свернув, исчез бы где-нибудь, притаившись за кустом или камнем. Но не то оступившись, не то полетев в какую-то яму, упал он со всего размаха. И когда, вскочив, он почувствовал, что кто-то ухватил его за ворот, рванулся Семка с такой силой, что почти совсем был опять на свободе. Но вражеская рука успела вцепиться ему в спину, и другая рука выворачивала из рук партизана винтовку. "Ээх!... -- подумал только Семка, -- Ээх..." Когда Семку секли плетьми, и каждый удар казачьей нагайки оставлял широкую темно-красную полосу вдоль спины, он молчал. Молчал стиснув зубы, пока рубцы не слились в одно кровавое пятно, а у офицера устала стегать рука. Когда, измученного и избитого, его положили на лавку и стали вывертывать руки, он застонал от невыносимой боли и попросил убить его, или хоть дать передохнуть немного. Но его не убили и передохнуть ему не дали. -- Скажет собака! -- спокойно проговорил, отирая пот со лба, офицер. -- Скажи, куда ушли! Дай-ка сюда штык! И когда Семка обезумел, когда почти потерял сознание и перестал понимать что-либо, кроме острого желания быть убитым, в полубреду -- он сказал. Он не был изменником, не был предателем. Он был хорошим партизаном. Готов был отдать и отдал жизнь за революцию. И все-таки он сказал. Слава тем, кто крепок телом и духом, кто до конца смог вынести муки и пытки за свое дело! Много было и их, замученных, с печатью молчания на губах и умерших с проклятием, брошенным в лицо врагу. Но... что сильный не отдаст, то у слабого можно вырвать. И не его в том вина. Весь позор, весь стыд все равно упадет только на головы тех, кто в годы революции, в годы великих событий способны были быть только палачами. -- С-собака! -- процедил опять, сплевывая, офицер и приказал отряду спешно собираться. -- А с этим что делать, господин поручик? -- спросил кто-то, толкая бесчувственного Семку ногой. -- Ясно что! Взять с собой. Еще проверим, а то, может быть, снова придется. На носилках из двух винтовок и одной шинели, четверо солдат понесли его, переругиваясь. Но тащить им скоро надоело. За каким-то кустом они остановились на минуту, что-то поправляя. Потом с трудом догнали остальных. -- Ваше благородие! -- доложил немного спустя один побойчее. -- Он сдох, кажися. Что в нем, мертвом, толку-то? -- Я вот вам дам, сукины дети, сдох! Отделаться хотите! И поручик чиркнул спичкой. -- Глаза Семки были широко открыты и безжизненны. -- Вот стервец! -- изругался офицер. Потом, посмотрев на солдат подозрительно, приказал выбросить. И тело замученного партизана, упав грузно на сыроватую землю, покатилось по склону и, приткнувшись к кусту распускающегося шиповника, замерло без движения навеки. Долго ждал не подозревающий нависшей над ним опасности отряд. -- И чего только копается? -- ругал матрос Сергея. Впереди по шоссе показалась большая часть белых. Партизаны попрятались по кустам. Солдат проходило много, нападать было опасно, и их пропустили мимо. Не прошло и получаса, как впереди показались опять солдаты. "Куда это их прет столько?" -- подумал матрос и приказал ребятам лежать под кустами не шелохнувшись. Вдруг где-то с тылу раздался выстрел. -- Черти! Сволочи! -- закричал он, вскакивая и предполагая, что выстрелил кто-либо нечаянно из своих. Все дело испортили! Но оттуда же послышались громкие крики и стрельба. Их обошел первый миновавший отряд. Сзади с шоссе тоже засвистели пули. -- Обошли! -- панически крикнул кто-то. -- По бугру!.. По бугру!.. -- бегал, раскидывая по гребню растерявшихся вначале ребят, Егор. Зарокотал пулемет и, точно косой, срезал верхушки нескольких кустов над головами. Из-за прикрытия оправившиеся партизаны открыли сильный ответный огонь. Два раза белые пробовали занять сопку и оба раза осаживали, оставляя убитых и раненых. Через полчаса -- первые зловещие фразы: -- Егор! Патрон мало! -- Две обоймы!.. Последняя!.. Видел матрос, что плохо дело. Забрались белые еще выше на соседний бугор и оттуда поливают из пулемета. Упал Кошкарев, медленно мешком осел Румка, и закорчились, судорожно хватаясь за землю, еще несколько человек. Слышал он, что редеют выстрелы и что кончаются патроны. "Пробиться! -- мелькнуло у него в голове. -- Может хоть кто живым выйдет. А так пропадут". -- Сошников! -- кричит Егор. -- Кончено дело! Стрелять нечем! -- Эх! -- решил он, -- все равно пропадать! И загудел во весь голос. -- Товарищи! За мной!.. И первым скатился под откос, на дорогу, за ним ринулись оставшиеся, человек двадцать. Выстрелы сразу оборвались. Тонкая цепь как будто дрогнула, но из-за поворота, лязгнув железом подков о землю, вылетел и врубился откуда-то взявшийся полуэскадрон. "Точка! -- решил матрос и наган с последнею пулей взметнул к виску. -- Нет! -- мелькнула мысль. -- Пусть сами, а она им". -- Выстрелил в упор в грудь какого-то кавалериста и упал рядом с ним, бессильно откинув назад разрубленную голову. Через несколько минут все было кончено. По дороге валялись зарубленные, а человек восемь были захвачены живыми. Среди них Егор... Силантий... Яшка... Васька... Их оставили для допроса. Егор стоял хмуро и вызывающе. Когда офицер, заметив это, ударил его кулаком по лицу, он проговорил холодно, сплевывая на траву кровь: -- Бей! Теперь твоя взяла! Бей, сволочь! Попался бы ты ко мне, я с тебя совсем шкуру спустил бы! -- А, м-мерзавец!.. -- завопил в бешенстве офицер и только что замахнулся на него снова.... Как вдруг... далеко, далеко за гора