Гайдар, Аркадий Петрович
В дни поражений и побед[0] [1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20] [21]
Сергей вооружил их ноганами. И весь отряд с уважением всегда смотрел на троих неразлучных смельчаков. Трудная задача -- воевать с бандитами. Неопытного командира и солдат -- лучше и не посылать. И не в том беда, что в бою те сплошают или отступят иногда. Нет! Это бы еще ничего, -- раз на раз не приходится. А в том, что драться-то ему будет не с кем. Пройдет день, два, неделя, месяц, -- отряд измучается, кидаясь из стороны в сторону в погоне за появляющимися то здесь, то там бандитами. Но за исключением десятка-другого случайных выстрелов -- ничего не услышит. И все-таки отряд будет таять. Тот заболел, тот поотстал, того сняли, когда он одиночкой ехал с донесением, или просто бабахнули из-за угла при случае. И так до тех пор, пока измотавшийся и обессиленный отряд не расположится на отдых и не выставит по недосмотру слабое или засыпающее от усталости охранение. Вот тогда-то, неизвестно откуда, разом налетит и заполнит деревню банда. И прощай винтовки, патроны и пулеметы. Из рядов построенных пленников выведут сначала подозреваемых в коммунизме, потом в еврействе. И тут же один из атаманов или заменяющий его сотник покажет свою ловкость и умение владеть шашкой, искусно отрубая поочереди с одного раза и руки, и ноги, и все, что угодно. Иногда, при наличии некоторого благоволения, например когда пленник слишком молод, или, хотя и большевик, но украинец, -- могут и сразу отрубить голову. Остальных в лучшем случае взгреют шомполами и предложат желающим вступить в банду, носящую в большинстве громкое название конно-повстанческой, ударно-партизанской или еще как-нибудь. Впрочем, последнее обстоятельство курсантам не было знакомо. Во-первых, не было случая, чтобы курсанты сдавались, а во-вторых, если кто и попадался одиночкой, его всегда ожидала описанная постепенная смерть. ............... Атаман Битюг сегодня не в духе. -- Еще бы! Что это за отряд, почему он остановился и уже, почитай, целую неделю не двигается, хотя он ежедневно нарочно посылал мелкие шайки по окрестным селам и приказывал тамошним мужикам срочно доносить об этом красным. Если бы еще в деревне остановились! Все свои люди хоть что-нибудь да сообщили бы. Не у всех же солдат замки к языкам привешаны. Так нет! И тут не так, -- встали за мельницами, а в деревню только за провиантом подводы присылают. -- Эй, Забобура! -- кричит он своему адъютанту, -- пришли ко мне сотенных Оглоблю и Черкаша. Да пускай и Борохня придет. Тот вышел и через десять минут вернулся с двумя сотенными. Первый -- огромный, с вспухшим и пересеченным шрамом лицом и всклоченной головой. Второй -- поменьше, черный, юркий, с хитрыми бегающими глазами. Вошедшие поклонились. -- А где Борохня? -- Борохня перепимшись и не встает. -- Экие скоты! Только вас и хватает на то, чтобы водку дуть. Ну! -- обратился он к вошедшим, -- что нового? -- Да кажись ничего пока, -- ответил Черкаш. -- Разве только, что вот от Могляка наши вернулись, что пакет возили. -- Отряд где? -- Стоит! -- Ну, а возле Барашей как? -- Как приказывали. Дорогу снимают. -- И много сняли? -- Побольше верст пятка, подле Яблоньки своротили. Да так порознь ребятишки гайки крутят. -- Две деревни да волы -- пар двадцать работают, -- добавил Оглобля. Вошел Забобура и передал пакет. В нем главарь соседней банды Шакара сообщал следующее: "Командующему Волынско-повстанческим отрядом атаману Битюгу. "Для поддержания связи, а также для своевременного предупреждения вашего уничтожения сообщаю следующее. Что захваченный мною коростеньский большевик, после всесторонней обработки, показал, что на территорию войск ваших вызван из Киева особенный отряд не из красноармейцев, а из отборных большевиков, кои готовятся у них к офицерскому званию, а потому дошлый до всяких военных приемов". Дальше после титула "Атаман степного истребительного отряда". -- печатными буквами стояла подпись: Шакара. -- Вот! Вот... -- сунул разгневанный Битюг в лицо сотенным бумагу. -- Дураки, черти криворожие. Не могли до сих пор узнать, что тут -- не солдаты, а юнкера ихние. Да не я буду, если они не рыщут по ночам по всем направлениям, когда вы пьянствуете да дрыхните! -- Забобура! -- продолжал он. -- Могляку приказ. Ночью потревожить их с тыла. Долго пусть не дерется. Но чтобы ночь не спали те тоже. Мы их закрутим. А ты! -- закричал он на Оглоблю. -- Распустился сам и ребят своих распустил. Зачем Семенки сожгли, когда я одно Крюково спалить приказывал? -- Точно! Ошиблись маленько, -- бормотал, пятясь к выходу, Оглобля. -- То-то -- ошиблись! В лагере дымились костры; над обеденными котлами играла гармония, слышался смех и ругательства. Занимался каждый, чем хотел. Тут кучка, лежа и сидя в самых разнообразных позах, резалась в затасканные карты перед грудкой петлюровских "карбованцив". Там человек десять окружили бутыль с какою-то мерзостью и перекачивали ее содержимое кружками в желудки. А вот и занятые настоящим делом: один с упорством окорачивает ствол винтовки наполовину, превращая ее при помощи подпилка в специально бандитский карабин. Другой вплетает в конец нагайки тяжелую свинчатку, и, очевидно заранее предугадывая последствия от удара ею по чьей-то спине, довольно улыбается. Кто они? -- Эти Черкаши, Оглобли, Могляки, Свинстунчики? Что это за народ без имен и фамилий, с одними только кличками, наполнивший собой все поля, леса, деревни и хутора Украины? Объединяет их грабеж, водка и страх уже за совершонные преступления. И чем дальше, тем основательнее опасения, так как руки каждого пачкаются все больше и больше в крови. И бросив всякий расчет на возможность сближения с красными, они доходят до крайних пределов жестокости и ненависти. -- Один ответ! Встречаются в лагере и бабы. Да недалеко ходить. Вот атаманова Сонька. Эх, хороша штучка! И конь у нее есть белый с яблоками, "сам" подарил, из учумского совхоза достали. Поймают москаля, приведут связанного. Кто кричит: зарубить, кто -- повесить, а она -- тут как тут! Подъедет она, -- раз плетью, два, сшибет с ног конем и затопчет. Умный конь-то, наваженный. Благородная сама, из актрис, кажется -- петербургская. Затопчет и смеется: -- Хорошо, ребята? -- Го-го-го! Куда уж, лучше не надо! И качают головами, умильно вздыхая, ребята. "Да, это -- штучка! Вот бы..." Но тут мысль неизменно обрывается и перебивается другой. -- "Пожалуй! попробуешь! В прошлом году сотенный, что до Могляка был, -- из офицериков, -- прилаживался. Зарубил Битюг, -- полоснул шашкой и -- конец!" И прут разные Вахлаки и Забубенные по деревням и хуторам, -- девка ли, баба ли, лишь бы понравилась. -- Даешь сюда! Та в страхе пытается вырваться и спрятаться за мужика, за старика ли. -- Но-о! -- и свист нагайки. -- Проваливай, авось от бабы не убудет, с собой не возьму. -- Оно тошно! не убудет, -- со вздохом соглашается почесывающий спину мужик. -- Конешно! А с девками и того проще. -- Не для кого беречь. Гоголевская Украина. Добродушно-ленивая. Парубки, хороводы, дивчата со звонкими песнями. Где она? -- Нету! Кипит, как в котле, разбурлившаяся жизнь. Решетятся пулями белые хаты, неприбранные стоят поля. А по ночам играет небо отблесками далеких пожаров. Атаман закинул ногу в стремя и, приподнявшись, грузно опустился на свою каурую кобылу. Сонька танцовала уже возле палатки на своем нетерпеливом коне, перед небольшой кучкой всадников, составлявшей конвой атамана. -- Ну! Все, что ли? -- Все. -- Трогай! И сразу сорвавшись с места, легкой рысью полетела небольшая кавалькада и вскоре скрылась за поворотом к лощине Кривого лога. Мелькали поля, попадались заросшие зеленью яблонь и вишен хуторки. Заслоняясь рукой от солнца, всматривались на проезжающих работающие на хлебах мужики и, узнавши, снимали шапки, низко кланяясь. Остановились на несколько минут напиться в попавшейся на пути деревушке. И, провожаемые сочувственными советами зажиточных бородачей, а также испуганно-любопытными взглядами баб и ребятишек, поскакали дальше. На пути, по дороге посреди неснятых колосьев пшеницы, разглядели издалека скачущих к ним навстречу двух всадников, которые, заметивши отряд, остановились в нерешительности. -- Наши ли это? -- спросил с сомнением атаман. -- А вот сейчас посмотрим. В самом деле один из всадников повернул лошадь, снял шапку и вытянул ее в сторону на правой руке два раза. -- Наши! -- сказал Борохня, отвечая тем же сигналом. Встречные оказались своими ребятами из сотни Оглобли, наблюдавшими за работой по разборке железной дороги. -- Ну, как? -- спросил, останавливая их, атаман. -- Снимают? -- Работают!.. -- усмехнулся один. -- Можно сказать, подходяще. Верст через десять обогнули по опушке небольшую рощу и выехали на бугор. Их, уже, очевидно, давно заметили, потому что человек с двадцать всадников быстро подскакали к ним сбоку из-за деревьев. -- Ого-го-го! -- послышалось радостное ржанье. -- Свои! Наши! Приостановившаяся было работа снова началась с еще большим рвением. Атаман отпустил конвой, а сам с Борохней и Сонькой нетерпеливо стал осматриваться вокруг. Прямо перед ним, внизу, человек около четырехсот согнанных из окрестных сел хохлов копошились, старательно и умело разрушая железную дорогу. Разобравши в одном месте стыки рельс, привязывали к