Гайдар, Аркадий Петрович
В дни поражений и побед[0] [1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20] [21]
противлении. Он ни о чем не спросил, не поинтересовался даже о причинах такого внезапного ареста, а только процедил негромко: -- Что же! Пусть пока будет так! Его отвели в крепкую камеру бывшего карцера и к дверям и к окну выставили надежные парные посты. Всю ночь не спали наши товарищи. Долго Ботт говорил с кем-то по телефону, потом отсылал захваченные бумаги с прискакавшим откуда-то верховым. Квартиру обыскали еще раз. Помимо всего там нашли еще тщательно завернутую новенькую генеральскую форму и двадцать пар блестящих, вызолоченных, на разные чины, погон. -- Точно целую армию формировать собирался. -- Кто ж его знает! Разве не из этого же теста были слеплены Деникины, Каледины и прочие спасатели отечества. Наступало утро. Из генеральской квартиры ребята перетаскали лучшую мебель в небольшую светлую комнату возле коридора, занимаемого семьями комсостава. -- Вышло очень недурно. -- Это для Эммы. Рано утром с небольшой корзинкой она вышла из дома и направилась к роще. Там ее уже ожидал Николай. -- Ну, ты совсем? -- Совсем, Коля! -- Не жалко? -- Нет! -- и она, обернувшись, посмотрела в сторону оставленного дома. -- Теперь уже не жалко! -- Ну так значит теперь жить и работать по-новому. Не так ли, детка? И он, подхвативши, легко подбросил ее в воздух, поймал сильными руками и поставил на землю. -- Конечно так! Днем Укрчека арестовала обоих Агорских, при которых нашли много ценных сведений и бумаг. Домик заперли и запечатали. Опасная игра изменников на этот раз сорвалась. Начальника курсов расстреляли сами курсанты. Его обрюзгшее генеральское лицо не выражало ни особенного страха, ни растерянности, когда повели его за корпус к роще. Он усиленно сосал всю дорогу свою дорогую пенковую трубку и поминутно сплевывал на сухую, желтую траву. И только когда его поставили возле толстой каменной стены у рощи, он как будто с изумлением посмотрел на стоящий перед ним ряд, на окружающих курсантов, и окинул всех полным сознания своего собственного превосходства взглядом. И в загрохотавшем залпе потерялось последнее, презрительно брошенное им слово: -- ...Сволочи! Через два дня Петлюра внезапным ударом продвинулся за Фастов и очутился чуть ли не под самым Киевом. Это было для всех неожиданностью, так как предполагали, что красные части продержатся значительно дольше. -- Слушайте! Слушайте! -- Тише! -- Это ветер! -- Нет, это не ветер. -- Это орудия. -- Так тихо? -- Тихо, потому что далеко. -- Да... Это орудия. Курсанты высыпали на широкий плац, на крыльцо и даже на крышу корпуса и внимательно вслушивались в чуть слышные порывы воздуха. Ежедневные сводки доносили о непрерывном продвижении противника. Уже потерян был Курск, отошли: Полтава, Житомир, Жмеринка. Уже подходил враг с тылу к Чернигову и только еще Киев держался в руках Советской власти. Но вскоре очевидно суждено было пасть и ему, так как все уже и уже сжималось вокруг белое кольцо, и все наглее и смелее бороздили бесчисленные банды его окрестности. Провода перерывались, маршрутные поезда летели под откос или останавливались перед разобранными путями. Шла спешная эвакуация, хотя отправлять что-либо ценное поездами не представлялось возможности из-за бандитизма. Даже баржи приходили к Гомелю с продырявленными пулями бортами. Со всех сторон теперь, после жестоких боев, сюда подходили командные курсы Украины: Харьковские, Полтавские, Сумские, Екатеринославские, Черкасские и другие -- всех родов оружия -- для того, чтобы впоследствии сорганизоваться в железную "бригаду курсантов", которой и пришлось вскоре принять на свои плечи всю тяжесть двухстороннего Петлюро-Деникинского удара. Часто теперь по синему небу скользили куда-то улетающие и откуда-то прилетающие аэропланы. А по земле -- тяжело пыхтящие бронепоезда, с погнутым осколками снарядов железом, срывались со станций и уносились на подкрепление частей фронта. Уже пятый день, как отбивается бригада курсантов, -- отбивается и тает. Уже сменили с боем четыре позиции и только отошли на пятую. -- Последняя, товарищи! -- Последняя! Дальше некуда! Жгло августовское солнце, когда измученные и обливающиеся потом курсанты вливались в старые, поросшие травой, изгибающиеся окопы, вырытые почти что под самым Киевом еще во времена германской оккупации. -- Вода есть? -- еле ворочая пересохшим языком, спросил, подходя к Владимиру, покачивающийся от усталости Николай. -- На, бери! Прильнув истрескавшимися губами к горлышку алюминиевой фляги, долго, с жадностью тянул тепловатую водицу. Взвизгнув, шлепнулась почти рядом о сухую глину шальная пуля и умчалась рикошетом в сторону, оставивши облачко красноватой пыли. -- Осторожней! Стань за бруствер. И опять напряженная тишина. -- Говорят, справа пластунов поставили. -- Много ли толку в пластунах. Два батальона. -- Помолчали. Где-то далеко влево загудел броневик, и эхо разнеслось по притихшим полям. -- У-ууу!.. -- Гудит! Шевельнул потихоньку головками отцветающего клевера ветер и снова спрятался. -- Сережа! Пить хочешь? -- Дай! Выпил все той же тепловато-пресной воды. Отер рукавом со лба капли крупного пота. Долго смотрел задумчиво в убегающую даль пожелтевших полей и вздохнул тяжело. -- Стасин убит? -- Убит! -- А Кравченко? -- Кравченко, тоже! -- Жалко Стасина! -- Всех жалко! Им-то еще ничего, а вот которые ранеными поостались! Плохо! -- Федорчук застрелился сам. -- Кто видел? -- Видели! Пуля ему попала в ногу. Приподнялся, махнул рукой товарищам и выстрелил себе в голову. Жужжал по земле над поблекшей травою мохнатый шмель спокойно. Жужжал в глубине ослепительно-яркого неба аэроплан однотонно. -- Жжз-жжж! И смерть чувствовалась так близко, близко. Не тогда, когда шум, грохот, а вот сейчас, когда все так безмолвно и тихо... Жжз-жжж!.. -- Тах-та-бах!.. -- Вот она! -- Тах-та-бабах. -- Вот!.. Вот она! И дальше в грохоте смешались и мысли, и взрывы, и время. Прямо перед глазами, -- цепь... другая. -- Быстрый и судорожный огонь. -- Ага, редеют! Батарея... -- Наша! Отвечает! Еще и еще цепи, еще и еще огонь. Окопы громятся чугуном и сталью, и нет уже ни правильного управления, ни порядка. И бой идет в открытую, по полям. Трудно... тяжело!.. -- Врете, чортовы дети. Не подойдете! Кричит оставшийся с несколькими нумерами пулеметчик: -- Врете, собачьи души! И садит ленту за лентой в наступающих. -- Бросай винтовки!... О-го-го, бросай! -- Получай! Первую!.. вторую!.. И с треском рвутся брошенные гранаты перед кучкой нападающих на курсанта петлюровцев. Стремителен, как порыв ветра, с гиканьем вырывается откуда-то эскадрон и взмахивает тяжелым ударом в одну из передних рот. -- Смыкайся! Смыкайся! -- кричит Сергей. Но его голос совершенно теряется посреди шума и выстрелов. Эскадрон успевает врубиться в какой-то оторвавшийся взвод, попадает под огонь пулеметов и мчится, растеривая всадников, назад. Пулеметчик, с разбитой пулею ногой, уже остался один и, выпустивши последнюю ленту, поднимает валяющийся карабин и стреляет в упор, разбивая короб "максима" с криком: -- Нате! Подавитесь теперь, сволочи! На фланге бронепоезд, отбиваясь из орудий, ревет и мечется. Его песня спета, полотно сзади разбито. -- Горинов, отходим! -- кричит Сергею под самое ухо Ботт. -- Бесполезно... уже охватывают. Справа петлюровцы забирали все глубже и глубже и густыми массами кидались на тоненькую цепь. Пластуны не выдержали и отступили. -- Кончено? -- Кончено, брат! С хрипом пролетел и бухнулся почти рядом, вздымая клубы черной пыли и дыма, взорвавшийся снаряд. Отброшенный с силою упал, но тотчас же вскочил невредимым Владимир. С разорванной на груди рубахой, шатаясь, поднялся Сержук. Шагнул, как бы порываясь что-то сказать товарищам, и упал с хлынувшей из горла кровью. А влево на фланге что-то гулко ахнуло, перекатившись по полям и заглушая трескотню ружейных выстрелов. И белое облако пара взвилось над взорванным броневиком. Разбитые части отступали. Вот и беленькие домики окраин Киева. Здесь Петлюра и Деникин не нужны. В страхе перед надвигающейся напастью их обитатели попрятались по погребам и подвалам. Беспорядочно и торопливо вливались смешавшиеся остатки красных частей в город. Чем больше они подвигались к центру, тем больше попадался им на глаза торопящийся и снующий народ. Носились мотоциклеты, гудели автомобили, тянулись бесконечные обозы, и кучками, с узлами на плечах, уходили какие-то люди. -- Это -- беженцы, рабочие! -- пояснил кто-то. -- Кто от деникинцев, кто от петлюровцев. Чорт их знает, который захватит раньше город. Шли не останавливаясь дальше. Вот налево и бывшая курсовая обитель. Золотило заходящее солнце верхушки знакомой зеленой рощи, еще недавно шумной и оживленной, а теперь пустой и безмолвной. Молчал черными пятнами распахнутых окон покинутый корпус. И стройно, точно бессменные часовые, застыли рядами тополя вокруг безлюдного плаца. Стало больно. Но скорей -- мимо и мимо, -- некогда... В разных концах города раздавались с чердаков выстрелы по отступающим. Бухали церковные колокола, -- где набатом, где пасхальным перезвоном. Это торжествовала контр-революция. Но вот и Цепной мост. Не без труд