Гайдар, Аркадий Петрович
Голубая чашка[0] [1] [2] [3] [4]
алеко. - До свидания! - дружно ответили уже помирившиеся ребятишки. - Приходите к нам опять издалека. - До свидания, - улыбнулся глазами сторож. - Я не знаю, куда вы идете и чего ищете, но только знайте: самое плохое для меня далеко - это налево у реки, где стоит наше старое сельское кладбище. А самое хорошее далеко - это направо, через луг, через овраги, где роют камень. Дальше идите перелеском, обогнете болото. Там, над озером, раскинулся большущий сосновый лес. Есть в нем и грибы, и цветы, и малина. Там стоит на берегу дом. В нем живут моя дочь Валентина и ее сын Федор. И если туда попадете, то от меня им поклонитесь. Тут чудной старик приподнял свою шляпу, свистнул собаку, запыхтел трубкой, оставляя за собой широкую полосу густого дыма, и зашагал к желтому гороховому полю. Переглянулись мы со Светланой - что нам печальное кладбище! Взялись мы за руки и повернули направо, в самое хорошее далеко. Перешли мы луга и спустились в овраги. Видели мы, как из черных глубоких ям тащат люди белый, как сахар, камень. И не один какой-нибудь завалящийся камешек. Навалили уже целую гору. А колеса все крутятся, тачки скрипят. И еще везут. И еще наваливают. Видно, немало всяких камней под землей запрятано. Захотелось и Светлане заглянуть под землю. Долго, лежа на животе, смотрела она в черную яму. А когда оттащил я ее за ноги, то рассказала она, что видела сначала только одну темноту. А потом разглядела под землей какое-то черное море, и кто-то там в море шумит и ворочается. Должно быть, рыба акула с двумя хвостами, один хвост спереди, другой - сзади. И еще почудился ей Страшила в триста двадцать пять ног. И с одним золотым глазом. Сидит Страшила и гудит. Хитро посмотрел я на Светлану и спросил, не видала ли она там заодно пароход с двумя трубами, серую обезьянку на дереве и белого медведя на льдине. Подумала Светлана, вспомнила. И оказывается, что тоже видала. Погрозил я ей пальцем: ой, не врет ли? Но она в ответ рассмеялась и со всех ног пустилась бежать. Шли мы долго, часто останавливались, отдыхали и рвали цветы. Потом, когда тащить надоедало, оставляли букеты на дороге. Я один букет бросил старой бабке в телегу. Испугалась сначала бабка, не разобравши, что такое, и погрозила нам кулаком. Но потом увидала, улыбнулась и кинула с воза три больших зеленых огурца. Огурцы мы подняли, вытерли, положили в сумку и весело пошли своей дорогой. Встретили мы на пути деревеньку, где живут те, что пашут землю, сеют в поле хлеб, садят картошку, капусту, свеклу или в садах и огородах работают. Встретили мы за деревней и невысокие зеленые могилы, где лежат те, что свое уже отсеяли и отработали. Попалось нам дерево, разбитое молнией. Наткнулись мы на табун лошадей, из которых каждая - хоть самому Буденному. Увидали мы и попа в длинном черном халате. Посмотрели ему вслед и подивились тому, что остались еще на свете чудаки-люди. Потом забеспокоились мы, когда потемнело небо. Сбежались отовсюду облака. Окружили они, поймали и закрыли солнце. Но оно упрямо вырывалось то в одну, то в другую дыру. Наконец вырвалось и засверкало над огромной землей еще горячей и ярче. Далеко позади остался наш серый домик с деревянной крышей. И Маруся, должно быть, давно уже вернулась. Поглядела - нет. Поискала - не нашла. Сидит и ждет, глупая! - Папа! - сказала наконец уставшая Светлана. - Давай с тобой где-нибудь сядем и что-нибудь поедим. Стали искать и нашли мы такую полянку, какая не каждому попадется на свете. С шумом распахнулись перед нами пышные ветки дикого орешника. Встала острием к небу молодая серебристая елка. И тысячами, ярче, чем флаги в Первое мая - синие, красные, голубые, лиловые, - окружали елку душистые цветы и стояли не шелохнувшись. Даже птицы не пели над той поляной - так было тихо. Только серая дура-ворона бухнулась с лету на ветку, огляделась, что не туда попала, каркнула от удивления: "Карр... карр..." - и сейчас же улетела прочь к своим поганым мусорным ямам. - Садись, Светлана, стереги сумку, а я схожу и наберу в фляжку воды. Да не бойся: здесь живет всего только один зверь - длинноухий заяц. - Даже тысячи зайцев я и то не боюсь, - смело ответила Светлана, - но ты приходи поскорее все-таки. Вода оказалась не близко, и, возвращаясь, я уже беспокоился о Светлане. Но она не испугалась и не плакала, а пела. Я спрятался за кустом и увидел, что рыжеволосая толстая Светлана стояла перед цветами, которые поднимались ей до плеч, и с воодушевлением распевала такую только что сочиненную песню: Гей!.. Гей!.. Мы не разбивали голубой чашки. Нет!.. Нет!.. В поле ходит сторож полей. Но мы не лезли за морковкой в огород. И я не лазила, и он не лез. А Санька один раз в огород лез. Гей!.. Гей!.. В поле ходит Красная Армия. (Это она пришла из города.) Красная Армия - самая красная, А белая армия - самая белая. Тру-ру-ру! Тра-та-та! Это барабанщики, Это летчики, Это барабанщики летят на самолетах. И я, барабанщица... здесь стою. Молча и торжественно выслушали эту песню высокие цветы и тихо закивали Светлане своими пышными головками. - Ко мне, барабанщица! - крикнул я, раздвигая кусты. - Есть холодная вода, красные яблоки, белый хлеб и желтые пряники. За хорошую песню ничего не жалко. Чуть-чуть смутилась Светлана. Укоризненно качнула головой и, совсем как Маруся, прищурив глаза, сказала: - Спрятался и подслушивает. Стыдно, дорогой товарищ! Вдруг Светлана притихла и задумалась. А тут еще, пока мы ели, вдруг спустился на ветку серый чиж и что-то такое зачирикал. Это был смелый чиж. Он сидел прямо напротив нас, подпрыгивал, чирикал и не улетал. - Это знакомый чиж, - твердо решила Светлана. - Я его видела, когда мы с мамой качались в саду на качелях. Она меня высоко качала. Фють!.. Фють!.. И зачем он к нам прилетел так далеко? - Нет! Нет! - решительно ответил я. - Это совсем другой чиж. Ты ошиблась, Светлана. У того чижа на хвосте не хватает перьев, которые выдрала ему хозяйкина одноглазая кошка. Тот чиж потолще, и он чирикает совсем не таким голосом. - Нет, тот самый! - упрямо повторила Светлана. - Я знаю. Это он за нами прилетел так далеко. - Гей, гей! - печальным басом пропел я. - Но мы не разбивали голубой чашки. И мы решили уйти насовсем далеко. Сердито чирикнул серый чиж. Ни один цветок из целого миллиона не качнулся и не кивнул головой. И нахмурившаяся Светлана строго сказала: - У тебя не такой голос. И люди так не поют. А только медведи. Молча собрались мы. Вышли из рощи. И вот мне на счастье засверкала под горой прохладная голубая река. И тогда я поднял Светлану. И когда она увидала песчаный берег, зеленые острова, то позабыла все на свете и, радостно захлопав в ладоши, закричала: - Купаться! Купаться! Купаться! Чтобы сократить путь, мы пошли к речке напрямик через сырые луга. Вскоре мы оказались перед густыми зарослями болотного кустарника. Возвращаться нам не хотелось, и мы решили как-нибудь пробраться. Но чем дальше мы продвигались, тем крепче стягивалось вокруг нас болото. Мы кружили по болоту, поворачивали направо, налево, перебирались по хлюпким жердочкам, прыгали с кочки на кочку. Промокли, измазались, но выбраться не могли никак. А где-то совсем неподалеку за кустами ворочалось и мычало стадо, щелкал кнутом пастух и сердито лаяла почуявшая нас собачонка. Но мы не видели ничего, кроме ржавой болотной воды, гнилого кустарника и осоки. Уже тревога выступила на веснушчатом лице притихшей Светланки. Чаще и чаще она оборачивалась, заглядывая мне в лицо с молчаливым упреком: "Что ж это, папка? Ты большой, сильный, а нам совсем плохо!" - Стой здесь и не сходи с места! - приказал я, поставив Светлану на клочок сухой земли. Я завернул в чащу, но и в той стороне оказалась только переплетенная жирными болотными цветами зеленая жижа. Я вернулся и увидел, что Светлана вовсе не стоит, а осторожно, придерживаясь за кусты, пробирается мне навстречу. - Стой, где поставили! - резко сказал я. Светлана остановилась. Глаза ее замигали, и губы дернулись. - Что же ты кричишь? - дрогнувшим голосом тихо спросила она. - Я босая, а там лягушки - и мне страшно. И очень жалко стало мне тогда попавшую из-за меня в беду Светланку. - На, возьми палку, - крикнул я, - и бей их, негодных лягушек, по чему попало! Только стой на месте! Сейчас переберемся. Я опять свернул в чащу и рассердился. Что это? Разве сравнить это поганое болотце с бескрайними камышами широкого Приднепровья или с угрюмыми плавнями Ахтырки, где громили и душили мы когда-то белый врангельский десант! С кочки на кочку, от куста к кусту. Раз - и по пояс в воду. Два - и захрустела сухая осина. Вслед за осиной полетело в грязь трухлявое бревно. Тяжело плюхнулся туда же гнилой пень. Вот и опора. Вот еще одна лужа. А вот он и сухой берег. И, раздвинув тростник, я очутился возле испуганно подскочившей козы. - Эге-гей! Светлана! - закричал я. - Ты стоишь? - Эге-гей! - тихо донесся из чащи жалобный тоненький голос. - Я сто-о-ю! Мы выбрались к реке. Мы счистили всю грязь и тину, которые облепили нас со всех сторон. Мы выполоскали одежду, и, пока она сохла на раскаленном песке, мы купались. И все рыбы с ужасом умчались прочь в свою гл