Гайдар, Аркадий Петрович
Голубая чашка[0] [1] [2] [3] [4]
убокую глубину, когда мы с хохотом взбивали сверкающие пенистые водопады. И черный усатый рак, которого я вытащил из его подводной страны, ворочая своими круглыми глазами, в страхе забился и запрыгал: должно быть, впервые увидал такое нестерпимо яркое солнце и такую нестерпимо рыжую девчонку. И тогда, изловчившись, он злобно хватил Светлану за палец. С криком отбросила его Светлана в самую середину гусиного стада. Шарахнулись в стороны глупые толстые гусята. Но подошел сбоку старый серый гусь. Много он видал и пострашней на свете. Скосил он голову, посмотрел одним глазом, клюнул - тут ему, раку, и смерть пришла. ...Но вот мы выкупались, обсохли, оделись и пошли дальше. И опять нам всякого по пути попадалось немало: и люди, и кони, и телеги, и машины, и даже серый зверь - еж, которого мы прихватили с собой. Да только он скоро наколол нам руки, и мы его столкнули в студеный ручей. Фыркнул еж и поплыл на другой берег. "Вот, - думает, - безобразники! Поищи-ка теперь отсюда свою нору". И вышли мы наконец к озеру. Здесь-то и кончалось самое далекое поле колхоза "Рассвет", а на том берегу уже расстилались земли "Красной зари". Тут мы увидели на опушке бревенчатый дом и сразу же догадались, что здесь живет дочь сторожа Валентина и ее сын Федор. Мы подошли к ограде с той стороны, откуда караулили усадьбу высокие, как солдаты, цветы - подсолнухи. На крыльце, в саду, стояла сама Валентина. Была она высокая, широкоплечая, как и ее отец, сторож. Ворот голубой кофты был распахнут. В одной руке она держала половую щетку, а в другой - мокрую тряпку. - Федор! - строго кричала она. - Ты куда, негодник, серую кастрюлю задевал? - Во-на! - раздался из-под малины важный голос, и белобрысый Федор показал на лужу, где плавала груженная щепками и травой кастрюля. - А куда, бесстыдник, решето спрятал? - Во-на! - все так же важно ответил Федор и показал на придавленное камнем решето, под которым что-то ворочалось. - Вот погоди, атаман!.. Придешь домой, я тебя мокрой тряпкой приглажу, - пригрозила Валентина и, увидав нас, одернула подоткнутую юбку. - Здравствуйте! - сказал я. - Вам отец шлет поклон. - Спасибо! - отозвалась Валентина. - Заходите в сад, отдохните. Мы прошли через калитку и улеглись под спелой яблоней. Толстый сын Федор был только в одной рубашке, а перепачканные глиной мокрые штаны валялись в траве. - Я малину ем, - серьезно сообщил нам Федор. - Два куста объел. И еще буду. - Ешь на здоровье, - пожелал я. - Только смотри, друг, не лопни. Федор остановился, потыкал себя кулаком в живот, сердито взглянул на меня и, захватив свои штаны, вперевалку пошел к дому. Долго мы лежали молча. Мне показалось, что Светлана уснула. Я повернулся к ней и увидел, что она вовсе не спит, а, затаив дыхание, смотрит на серебристую бабочку, которая тихонько ползет по рукаву ее розового платья. И вдруг раздался мощный рокочущий гул, воздух задрожал, и блестящий самолет, как буря, промчался над вершинами тихих яблонь. Вздрогнула Светлана, вспорхнула бабочка, слетел с забора желтый петух, с криком промелькнула поперек неба испуганная галка - и все стихло. - Это тот самый летчик пролетел, - с досадой сказала Светлана, - это тот, который приходил к нам вчера. - Почему же тот? - приподнимая голову, спросил я. - Может быть, это совсем другой. - Нет, тот самый. Я сама вчера слышала, как он сказал маме, что он улетает завтра далеко и насовсем. Я ела красный помидор, а мама ему ответила: "Ну, прощайте. Счастливый путь"... - Папка, - усаживаясь мне на живот, попросила Светлана, - расскажи что-нибудь про маму. Ну, например, как все было, когда меня еще не было. - Как было? Да все так же и было. Сначала день, потом ночь, потом опять день, и еще ночь... - И еще тысячу дней! - нетерпеливо перебила Светлана. - Ну, вот ты и расскажи, что в эти дни было. Сам знаешь, а притворяешься... - Ладно, расскажу, только ты слезь с меня на траву, а то мне рассказывать тяжело будет. Ну, слушай!.. Было тогда нашей Марусе семнадцать лет. Напали на их городок белые, схватили они Марусиного отца и посадили его в тюрьму. А матери у ней давно уж не было, и осталась наша Маруся совсем одна... - Что-то ее жалко становится, - подвигаясь поближе, вставила Светлана. - Ну, рассказывай дальше. - Накинула Маруся платок и выбежала на улицу. А на улице белые солдаты ведут в тюрьму и рабочих и работниц. А буржуи, конечно, белым рады, и всюду в ихних домах горят огни, играет музыка. И некуда нашей Марусе пойти, и некому рассказать ей про свое горе... - Что-то уже совсем жалко, - нетерпеливо перебила Светлана. - Ты, папка, до красных скорее рассказывай. - Вышла тогда Маруся за город. Луна светила. Шумел ветер. И раскинулась перед Марусей широкая степь... - С волками? - Нет, без волков. Волки тогда от стрельбы все по лесам попрятались. И подумала Маруся: "Убегу я через степь в город Белгород. Там стоит Красная Армия товарища Ворошилова. Он, говорят, очень храбрый. И если попросить, то, может быть, и поможет". А того не знала глупая Маруся, что не ждет никогда Красная Армия, чтобы ее просили. А сама она мчится на помощь туда, где напали белые. И уже близко от Маруси продвигаются по степи наши красноармейские отряды. И каждая винтовка заряжена на пять патронов, а каждый пулемет - на двести пятьдесят. Ехал я тогда по степи с военным дозором. Вдруг мелькнула чья-то тень и сразу - за бугор. "Ага! - думаю. - Стой: белый разведчик. Дальше не уйдешь никуда". Ударил я коня шпорами. Выскочил за бугор. Гляжу - что за чудо: нет белого разведчика, а стоит под луной какая-то девчонка. Лица не видно, и только волосы по ветру развеваются. Соскочил я с коня, а наган на всякий случай в руке держу. Подошел и спрашиваю: "Кто ты и зачем в полночь по степи бегаешь?" А луна вышла бо-ольшая, большущая! Увидала девчонка на моей папахе красноармейскую звезду, обняла меня и заплакала. Вот тут-то мы с ней, с Марусей, и познакомились. А под утро из города белых мы выбили. Тюрьмы раскрыли и рабочих выпустили. Вот лежу я днем в лазарете. Грудь у меня немного прострелена. И плечо болит: когда с коня падал, о камень ударился. Приходит ко мне мой командир эскадрона и говорит: "Ну, прощай, уходим мы дальше за белыми. На тебе в подарок от товарищей хорошего табаку и бумаги, лежи спокойно и скорее выздоравливай". Вот и день прошел. Здравствуй, вечер! И грудь болит, и плечо ноет. И на сердце скучно. Скучно, друг Светлана, одному быть без товарищей! Вдруг раскрылась дверь, и быстро, бесшумно вошла на носках Маруся! И так я тогда обрадовался, что даже вскрикнул. А Маруся подошла, села рядом и положила руку на мою совсем горячую голову и говорит: "Я тебя весь день после боя искала. Больно тебе, милый?" А я говорю: "Наплевать, что больно, Маруся. Отчего ты такая бледная?" "Ты спи, - ответила Маруся. - Спи крепко. Я около тебя все дни буду". Вот тогда-то мы с Марусей во второй раз встретились и с тех пор уж всегда жили вместе. - Папка, - взволнованно спросила тогда Светлана. - Это ведь мы не по правде ушли из дома? Ведь она нас любит. Мы только походим, походим и опять придем. - Откуда ты знаешь, что любит? Может быть, тебя еще любит, а меня уже нет. - Ой, вре-ешь! - покачала головой Светлана. - Я вчера ночью проснулась, смотрю, мама отложила книгу, повернулась к тебе и долго на тебя смотрит. - Эко дело, что смотрит! Она и в окошко смотрит, на всех людей смотрит! Есть глаза, вот и смотрит. - Ой, нет! - убежденно возразила Светлана. - Когда в окошко, то смотрит совсем не так, а вот как... Тут Светлана вздернула тоненькие брови, склонила набок голову, поджала губы и равнодушно взглянула на проходившего мимо петуха. - А когда любят, смотрят не так. Как будто бы сияние озарило голубые Светланкины глаза, вздрогнули опустившиеся ресницы, и милый задумчивый Марусин взгляд упал мне на лицо. - Разбойница! - подхватывая Светлану, крикнул я. - А как ты на меня вчера смотрела, когда разлила чернила? - Ну, тогда ты меня за дверь выгнал, а выгнатые смотрят всегда сердито. Мы не разбивали голубой чашки. Это, может быть, сама Маруся как-нибудь разбила. Но мы ее простили. Мало ли кто на кого понапрасну плохое подумает? Однажды и Светлана на меня подумала. Да я и сам на Марусю плохое подумал тоже. И я пошел к хозяйке Валентине, чтобы спросить, нет ли нам к дому дороги поближе. - Сейчас муж на станцию поедет, - сказала Валентина. - Он вас довезет до самой мельницы, а там уже и недалеко. Возвращаясь в сад, я встретил у крыльца смущенную Светлану. - Папа, - таинственным шепотом сообщила она, - этот сын Федор вылез из малины и тянет из твоего мешка пряники. Мы пошли к яблоне, но хитрый сын Федор, увидав нас, поспешно скрылся в гуще подзаборных лопухов. - Федор! - позвал я. - Иди сюда, не бойся. Верхушки лопухов закачались, и было ясно, что Федор решительно удаляется прочь. - Федор! - повторил я. - Иди сюда. Я тебе все пряники отдам. Лопухи перестали качаться, и вскоре из чащи донеслось тяжелое сопение. - Я стою, - раздался наконец сердитый голос, - тут без штанов, везде крапива. Тогда, как великан над лесом, зашагал я через лопухи, достал сурового Федора и высыпал перед ним все остатки из мешка. Он неторопливо подобрал все в подол рубашки и, не сказав даже "спасибо", направился в другой конец сада. - Ишь какой важный, - неодобрительно заметила Светлана, - снял штаны и ходит как барин! К дому подкатила запряженная парой телега. На крыльцо вышла Валентина: - Собир