Гайдар, Аркадий Петрович
Пусть светит[0] [1] [2] [3] [4]
отом ответила Верка. - А Самойловым плохо, они евреи. Крепко схватившись за руки, они побежали туда, где только что оставили две подводы. Но, сколько они ни бегали, сколько ни кричали, подводчик как провалился. - Едем сами, - решил Ефим. - Прыгай, Верка. А ждать больше некогда. ...На повороте они чуть не сшибли женщину. В одной руке женщина тащила узел, другою держала ребенка, а позади нее, всхлипывая, бежали еще двое. - Ты, куда, Евдокия? Это за вами подвода! - крикнул Ефим. - Стой здесь и никуда не беги. А мы сейчас воротимся. Еще не доезжая до дома, он услышал крики, плач и ругань. - Соломон, где ты провалился? - закричала старая бабка Самойлиха. И с необычайной для ее хромой ноги прытью она вцепилась в Ефимкину телегу. - Это я, а не Соломон, - ответил Ефим. - Тащите скорее ребят и садитесь. - Ой, Ефимка! - закричала обрадованная мать. И тотчас же бросилась накладывать на телегу мешки, посуду, корзинки, ребят, подушки, все в одну кучу. - Мама, не наваливайте много, - предупредил Ефим. - На дороге еще тетка Евдокия с ребятами. - Соломон где? - уже в десятый раз спрашивала Самойлиха. - Он побежал лошадей доставать. Куда же без Соломона? - Не видел я Соломона. Это мои подводы, - ответил Ефим, и, забежав во двор, он отвязал с цепи собачонку Шурашку. Вернувшись к первой подводе, он увидел, что мать взваливает ножную швейную машину. - Мама, оставьте машину, - попросил Ефим. - Где же место? Ведь у меня на дороге еще тетка Евдокия с ребятами. - Что, Евдокия?.. Я вот тебе оставлю! - угрожающе и тяжело дыша, ответила мать. - Я тебе, дьяволу, покажу, как бегать... - И, кроме машины, она бухнула на телегу помятый медный самовар. - Бросьте машину! - с внезапной злобой вскрикнул Ефимка. И, вскочив на телегу, одним пинком он сшиб самовар, потом рванул за край машину и сбросил ее на дорогу. - Верка! - крикнул он, отталкивая оцепеневшую мать. - Бери вожжи. Сейчас трогаем. Трах-та-бабах!.. - грохнуло где-то уже совсем неподалеку. - Соломон! - застонала старуха Самойлиха. - Как же мы без Соломона? - Некогда Соломона... Найдется... Не маленький... Верка, поехали. Трах-та-бабах!.. - грохнуло где-то еще ближе. Быстро захватив на перекрестке Евдокию Васильеву с ребятишками, Ефим с силою ударил вожжами. И тогда обе телеги, гремящие чайниками, корзинами, кастрюлями, жестянками, рванулись вперед по пыльной опустевшей дороге. Трах-та-бабах!.. - ударило еще три раза подряд. Ошалелые кони шарахнулись в сторону. Собачонка Шурашка метнулась в проулок. А Ефимка рванул вправо, потому что возле нового моста уже загорелась разбитая снарядами ветхая извозчичья халупа. У противоположной окраины поселка кое-как они перебрались через старый, прогнивший мостик... Когда они очутились на другом берегу, то мать замолчала, бабка заплакала, Евдокия перекрестилась, а Ефимка сразу же круто свернул в лес. Дорога попалась узкая и кривая. Близилось утро, но в лесу было еще так темно, что только по стуку колес Ефимка угадывал, что вторая подвода идет следом. Ефим подстегнул коня, и телеги выкатили на просторную светлеющую опушку. И тут Ефим понял, где они. Кожуховка-то, в которую собирались отряды и беженцы, была где-то далеко, влево за лесами, а впереди совсем близко дымило трубами уже проснувшееся село Кабакино. Но, угадав, куда они выехали, Ефим вовсе не обрадовался. Он попридержал коня и задумался. - Кабакино, - тихо сказал он Верке, показывая рукою на окутанное туманами серое и угрюмое село. - Что ты? - испуганно переспросила Верка. - Оно самое. Видишь, колокольня с золоченым крестом. Это ихняя, другой нет. - Куда, господи, занесло! - в страхе сказала мать. - Что же мы теперь делать будем, Ефимка? - А я почем знаю, - сердито ответил Ефимка, очищая кнутом замазанные дегтем сапоги. - То ругаться, а теперь - что, что? Подержи-ка вожжи, Верка. Он спрыгнул и пошел к опушке. У опушки остановился и стал присматриваться: нет ли другой дороги, чтобы миновать стороною это опасное село. Это было село богатых садоводов, то самое знаменитое Кабакино, в котором полгода тому назад погиб весь первый взвод Тамбовского продотряда и возле которого только две недели тому назад разбили бомбами легковую машину губпродкома. И теперь, когда кругом шныряли прорвавшиеся через фронт казаки, чего хорошего могли ожидать беженцы на этом незнакомом пути? Но влево никакой дороги не было. И вдруг Ефимка увидел, как со стороны Кабакина выезжают навстречу три подводы, а сбоку подвод гарцует на конях кучка черных всадников. Тогда, отскочив назад и низко пригибаясь, как будто бы кто-то ударил его палкой по животу, Ефимка помчался к подводам. Он схватил за узду и круто заворотил телегу. - Гони, Верка! Да замолчите, чтобы вы сдохли! - крикнул он, услыхав, как дружно заорали разбуженные рывками и толчками ребята. И, подскакивая на выбоинах и ухабах, обе подводы покатили назад. Так катили они долго, Ефимка молча нахлестывал измотавшегося коня и оборачивался по сторонам, отыскивая, куда бы свернуть с дороги. Наконец он заметил маленькую тропку. ...Задевая за пни и корни, подводы тихо подвигались по узенькой кривой тропинке. Иногда деревья склонялись так низко, что дуги лошадей с шорохом цеплялись за спутанные ветви. Давно уже и далеко позади простучали и стихли колеса кабакинских подводчиков, но беженцы шаг за шагом все глубже и глубже забирались в чащу леса. Наконец ветви раздвинулись. Сверкнуло солнце. И подводы тихо въехали на маленькую круглую поляну. Здесь тропка оканчивалась. Здесь нужно было остановиться, отдохнуть и подумать, что же делать дальше. Остановились и стали разбираться - Доехали, Верка, - невесело сказал Ефим, бросая вожжи и устало подсаживаясь на сухое трухлявое бревно. Они молча посмотрели друг на друга. Лицо Ефимки горело и было в красных пятнах, как будто бы он только недавно упал головой в крапиву. Рубаха - в пыли, сапоги - в грязи. И только ободранные ножны штыка у пояса сверкали на солнце, как настоящие серебряные. В черных косматых волосах Верки запутались сухие травинки и серо-красная голова репейника. От шеи к Плечу тянулась яркая, как после удара хлыстом, полоска. А смятое ситцевое платье было разодрано от бедра до колена. Верка взяла ведро и пошла за водой. Ходила она долго, но хорошей воды не нашла и принесла из болота. Вода была прозрачная, но теплая и пахла гнилушками. Пришлось разводить костер и кипятить. Ефим распряг коней и повел поить. - Где вода? - спросил Ефим у Верки, которая, укрывшись мешком, сидела и гадала, как бы зачинить разлохмаченное платье. - Пойдем, я сама покажу... Все равно скоро не зачинишь, - сказала она, показывая на схваченные булавками лохмотья. - Посмотри-ка, Ефимка, что это у меня на шее? - Ссадина, - ответил Ефим. - Здоровенная. Ты крепко зашиблась, Верка? - Плечо ноет, да колено содрано. А тебе меня жалко, что ли? - Ладно еще, что вовсе голову не свернуло, - огрызнулся Ефим. - Я ей говорю: "Бежим скорее!" А она: "Погоди... чулок поправлю". Вот тебе и нарвалась на Собакина. Ребята в отряде. Все вместе... кучей. А ты теперь возись, как старая баба, с ребятами. - Ефимка! - помолчав, сказала Верка. - А ведь белые казаки бьют всех евреев начисто. - Не всех. Какой-нибудь банкир... Зачем им его бить, когда они сами с ним заодно. Ты бы лучше книжки читала, чем по вечеринкам шататься, а то иду я, сидит она, как принцесса, да семечки пощелкивает. А возле нее Ванька Баландин на балалайке... Трынди-брынди... - У Самойловых отец не банкир, а кочегар, - покраснела Верка. - У Евдокии Степан в пулеметчиках, взводный, что ли! Да и Вальку с Николашкой тоже было бы жалко. А ты заладил... Собакин... Собакин... - Почему "тоже бы"? - обозлился догадавшийся Ефим. И, чтобы обидеть ее, он с издевкой напомнил: - Как на собрании, так она дура дурой, а тут: "тоже бы". Ее спрашивают, кто такой Фридрих Энгельс. А она думала, думала, да и ляпнула: "Это, говорит, какой-то народный комиссар..." - Забыла, - незлобиво созналась Верка. - Я его тогда с Луначарским спутала. - Как же можно с Луначарским? - опешил Ефимка. - То Фридрих Энгельс, а то Луначарский. То в Германии, а то в России. То жив, а то умер. - Забыла, - упрямо повторила Верка. - Я мало училась. - И, помолчав, она хмуро сказала: - А что нам с тобой ссориться, Ефимка? Ведь ото всех наших мы с тобой только одни остались. Вскоре заполыхал костер, зашумел чайник, забурлила картошка, зафыркала каша, и все пошло дружно и споро. А когда разостлали брезент на траве и, голодные и усталые, сели обедать всем табором, то показалось, что среди этой звонкой лесной тишины забыли все - и о своей неожиданной беде и о своих тяжелых думах. Но как ни забывай, а беда висела не пустяковая: куда идти, как выбираться? И когда после обеда маленькие ребятишки завалились спать, то собрались вокруг Ефимки и ворчливая бабка, и тихая Евдокия, и глубоко оскорбленная Ефимкой мать. И так прикидывали и так думали... Наконец решили, что пока все останутся на месте, а Ефимка пойдет через лес разведывать дорогу. Идти никуда Ефимке не хотелось, а крепко хотелось ему спать. Но он поднялся и подозвал Николашку, который тихонько подслушивал, о чем говорят старшие. - Возьми, Николай, - отстегивая штык, сказал Ефимка, - повесь его на пояс. И будешь ты вместо меня комендантом. - Зачем? - спросила мать. - На что такое баловство? Еще зарежется. Дай, Николашка, я спрячу. Но, крепко сжав штык, Николашка отлетел чуть ли не на другой конец поляны, и мать только махнула рукой. - Спрячь, Верка,